Тут нужно отметить, что к большинству русских писателей-современников Ерофеев относился, мягко говоря, прохладно (притом что многих отечественных предшественников автор «Москвы — Петушков» искренне почитал)[709]. «О своих коллегах по перу — почти о всех поголовно — отзывался едко и унижающе», — сообщает Анатолий Иванов[710]. К концу 1970-х годов в Ерофееве уже в полной мере сформировалось то качество, о котором пишет неплохо знавший писателя Александр Леонтович: «Он был человеком вежливым. Но он считал, что должен быть везде первым. И все действительно ему всегда смотрели в рот»[711]. «„Записки психопата“. Мне студенты об этой вещи говорили, что это невозможно, что так писать нельзя. „Ерофеев, ты хочешь прославиться на весь институт?“ Я отвечал: „У меня намерение намного крупнее“», — так Ерофеев рассказывал Ирине Тосунян о своих амбициях времен учебы в МГУ[712]. «У него был умный и ясный, слегка высокомерный взгляд, в котором было нетрудно прочитать осознание своей особенности и какого-то связанного с этим груза», — вспоминал Андрей Охоцимский[713]. В позднем интервью Л. Прудовскому на вопрос об отношении к своей всемирной известности Венедикт ответил: «То ли еще будет», а когда интервьюер далее поинтересовался: «Ощущаешь ли ты себя великим писателем?» — Ерофеев, малость ерничая, признался: «Очень даже ощущаю. Я ощущаю себя литератором, который должен сесть за стол. А все, что было сделано до этого, это — более или менее мудозвонство»[714].
В кругу знакомых и друзей Ерофеев долгие годы развлекался им самим придуманной игрой, в которой себе он отвел роль верховного литературного арбитра. Автор «Москвы — Петушков» определял, какое количество водки он налил бы тому или иному писателю. «Если бы вот он вошел в мой дом, сколько бы я ему налил? — излагает Ерофеев „правила“ этой игры в интервью с О. Осетинским 1989 года. — Ну, например, Астафьеву или Белову. Ни грамма бы не налил. А Распутину — грамм 150 <…> А если бы пришел Василь Быков и Алесь Адамович, я бы им налил по полному стакану <…> Юлиану Семенову я бы воды из унитаза немножко выделил, может быть»[715]. «Говорили мы о писателях, которым Веничка „налил бы рюмку“, — вспоминает дочь Владимира Муравьева Анна. — Вот Войновичу налил бы даже две или… четыре, он того стоит»[716]. Еще об одном «туре» этой игры рассказывает муж Беллы Ахмадулиной, художник Борис Мессерер: «Каждое новое имя несли на суд Венедикта, и Веничка вершил этот суд, вынося торжественный приговор:
— Нет! Этому я ничего не налью!
Желая обострить разговор, я спросил:
— А как ты относишься к тому, что пишет Битов?
Веничка невозмутимо ответил:
— Ну, Битову я полстакана налью!
Андрей отреагировал благороднейшим образом:
— Веничка, что бы ты ни сказал, я никогда не обижусь на тебя!
Разговор зашел и о Белле. Ее самой не было в мастерской, она жила и работала тогда в Доме творчества композиторов в Репине под Ленинградом. Веничка задумчиво проговорил:
— Ахатовну я бы посмотрел[717]…
А дальше на вопрос, как он оценивает ее стихи, Веничка произнес:
— Ахатовне я бы налил полный стакан!»[718]
Беседа эта состоялась все в том же 1977 году, вскоре после того, как Ахмадулина и Мессерер в Париже взахлеб прочитали корректуру упомянутого нами выше русского издания «Москвы — Петушков». «Всю ночь я читала, — вспоминала позднее Ахмадулина. — За окном и в окне был Париж. Не тогда ли я утвердилась в своей поговорке: Париж не стоит обедни? То есть (для непосвященных): нельзя поступиться даже малым своеволием души — в интересах души. Автор „Москва — Петушки“ знает это лучше других. Может быть, только он и знает <…> Так — не живут, не говорят, не пишут. Так может только один: Венедикт Ерофеев, это лишь его жизнь, равная стилю, его речь, всегда собственная, — его талант <…> „Свободный человек!“ — вот первая мысль об авторе повести, смело сделавшем ее героя своим соименником, но отнюдь не двойником»[719].
Впрочем, познакомятся Ахмадулина и Ерофеев еще через целых девять лет — в 1986 году. «Водиться с писателями он стал только в последние годы, когда стал знаменитым. Наши действующие литераторы искали с ним встречи. А до этого он жил в том кругу, который описан в „Петушках“. Там писателей не было, — рассказывает Ольга Седакова. — В последние годы у него часто бывала Ахмадулина, которую он почитал. Но весьма своеобразно: „Это новый Северянин“. Надо заметить, что это не осуждение: Северянина он очень любил»[720].
709
Однако и здесь были исключения, в частности, проза Михаила Булгакова. «…Он как-то сказал, что, сколько раз ни брался за „Мастера и Маргариту“, всегда доходил только до сцены, где они „грянули, и хорошо грянули“, а дальше не мог читать, — вспоминает Марк Гринберг. — Ему претило. Он вообще был чужд позе, но тут мне почему-то казалось, что он немножко прикалывается. А может, и правда не мог». Многими мемуаристами отмечаемая неприязнь Ерофеева к «Мастеру и Маргарите», вероятно, была формой и следствием его обычного протеста против устоявшихся интеллигентских мнений и репутаций.
715
Веня. Последнее интервью. В интервью И. Тосунян Ерофеев выделяет Астафьеву 15 граммов, а Белову по-прежнему «ни капли» (
716
Про Веничку. С. 254–255. «Войновича Ерофеев любил», — свидетельствует и Борис Сорокин.
717
Речь идет о знакомстве Мессерера и Ерофеева, которого в мастерскую к Мессереру привел Слава Лён. Ерофеев рассчитывал в этот день познакомиться с Беллой Ахмадулиной (см., например, документальный фильм «Борис Мессерер. Монолог», 2013).
718
720
Вспоминает Юрий Кублановский: «Во вторую нашу встречу Ерофеев позвал меня к себе: мол, хочет дать что-то послушать. Дух дышит, где хочет, — придя к нему, выпили, но говорили мало, хозяин все ставил и ставил пластинку Ахмадулиной, было видно, что он совершенно ею заворожен. На такую его чрезмерную, на мой вкус, горячность ответить мне было, честно сказать, нечего, и, когда он завел ее в третий раз, я откланялся».