Хотя произнесены эти высокие слова были в са́мом центре Москвы, на утвержденном начальством мероприятии, статус Венедикта Ерофеева в пространстве советской культуры некоторое время еще оставался если не двусмысленным, то не вполне определенным. Ни одно его произведение напечатано в СССР по-прежнему не было. Первая публикация состоялась в конце 1988 — начале 1989 года и по этому поводу Ерофеев составил печальный список:
1988 г. То есть наконец-то разрешили печататься в России.
спустя 2 года после Хельсинки (на финском).
спустя 3 года после Нью-Йорка (английский).
– ″ — ″ — 3 года после Белграда (сербский).
– ″ — ″ — 5 лет после Лондона (английский).
– ″ — ″ — 6 лет после Y. Press, Париж. (на русском). 2-е изд<ание>
– ″ — ″ — 6 лет после Бостона, США (на английс<ком>).
– ″ — ″ — 8 лет после Любляны, Югославия (на словенском).
– ″ — ″ — 9 лет после Стокгольма (на шведском).
– ″ — ″ — 9 лет после Амстердама (голландский).
– ″ — ″ — 9 лет после Зальцбурга (Австрия) рус<ский> и немец<кий>
– ″ — ″ — 9 лет после Мюнхена (немецкий).
– ″ — ″ — 9 лет после Цюриха (Швейцария).
– ″ — ″ — 10 лет после Варшавы (на польском).
– ″ — ″ — 11 лет после Лондона (на польском).
– ″ — ″ — 11 лет после Y. Press, Париж. (на русском) 1-е изд<ание>
– ″ — ″ — 11 лет после Милана (итальянский яз<ык>).
– ″ — ″ — 12 лет после «Альбен Мишель», Париж (фр<анцузский> язык).
– ″ — ″ — 15 лет после Иерусалима (Израиль).
[Аргентина. Куплены права на издание у Albin Michel для издат<ельст>ва на испанском, еще в 1977 г.].[937]
Дебют Ерофеева в советской печати смотрелся почти комически — в четырех номерах журнала «Трезвость и культура» была с большими купюрами помещена поэма «Москва — Петушки», сервированная под соусом разоблачения ужасов алкоголизма. «Ерофеев, разумеется, наслаждался подобным парадоксом, — пишет издатель Александр Давыдов. — Действительно, смешно»[938]. Жалко, что автор «Москвы — Петушков» не узнал о своеобразной реакции руководителей московских железных дорог на публикацию поэмы в журнале «Трезвость и культура», — тогда, вероятно, он развеселился бы еще больше. «Контролерам был известен Ерофеев, — пишет Андрей Анпилов. — Когда вышла в „Трезвости и культуре“ поэма, — им, оказывается, начальство устроило собрание, где упрекало за поборы с зайцев и пьянство на рабочем месте. То есть меры по результатам сигнала были приняты». Не поручимся, впрочем, что это не городской анекдот.
«Воевать за трезвость партия и правительство решили почему-то культурой, — вспоминает Сергей Чупринин, написавший предисловие к первой публикации „Москвы — Петушков“. — Даже новый журнал появился, который так и назывался — „Трезвость и культура“. Вот оттуда летом 1988 года мне и позвонили — с просьбой написать вступительную статью к „Москве — Петушкам“ Венедикта Ерофеева. Надо ли говорить, что от таких предложений не отказываются? Я в ту пору ерофеевскую поэму, на родине еще не публиковавшуюся, знал едва ли не наизусть, поэтому и статью написал, не скрывая своего восхищения и ставя этот текст в один ряд с вершинными достижениями русской литературы XX века. Понравилось ли Венедикту Васильевичу мое сочинение, мне самому и теперь кажущееся не пустым, не знаю, он, поди, к похвалам давно уже привык, но вот о том, что к само́й публикации (1988, № 12; 1989, № 1, 2, 3) классик отнесся через губу, я наслышан. Да оно и правильно — мало того, что журнал этот так потешно назывался, так еще и из хрестоматийного текста трезвые публикаторы ступенчато понавырезали самые лакомые места — что-то в гранках, что-то в верстке, а что-то уже и в сверке. Несколькими месяцами позже появился альманах „Весть“, где поэма была напечатана уже как до́лжно, тут же лавиной пошли отдельные издания, так что, увы мне, о публикации с моим предисловием никто уже и не вспомнил»[939].
Действительно, в 1989 году лавина прижизненной и теперь уже вполне официальной популярности Венедикта Ерофеева в Советском Союзе достигла апогея. О том, каким почтением и обожанием он был окружен в этот период, можно судить, например, по коротким воспоминаниям Михаила Дегтярева, которому в 1989 году удалось договориться с автором «Москвы — Петушков» об интервью для телевидения: «Когда в „Останкино“ об этом узнали, сбежались все редакторы, все захотели сами разговаривать с Ерофеевым. Но главный был тогда еще порядочный человек, сказал, что раз ты договорился и организовал, то твое право задать три первых вопроса. В общем, на съемку поехало человек шесть, и редакторы с корреспондентами изображали из себя осветителей и держателей кабеля. А я уселся с В. Е. в кресла. Очень крутым себя чувствовал. И конечно, старался казаться умнее, чем был в моем юном возрасте. Поэтому мало что помню из разговора о литературе, просто старался не опозориться. У В. Е. был очень странный взгляд — детский и мудрый одновременно. И какой-то абсолютно беззащитный. Сбивал с мысли. Потом меня долго хвалили в редакции». «Никогда не лицезрел я более прекрасного лица, — вспоминает о своей встрече с Ерофеевым в 1989 году Вячеслав Кабанов. — Да, именно так — лицезреть его хотелось. Глаза — невероятной глубины, голубизны и светлости»[940].
938