«Летом 1968 года я собиралась поступать в Московский университет на юридический факультет, — вспоминает Галина Новская. — Ерофеев увидел у меня на столе контрольные работы с подготовительных курсов и сказал буквально следующее: „девочка, — он так ко мне обращался, — подумай, куда ты лезешь. Сейчас такие же, как ты, студенты проводят демонстрацию на Красной площади против ввода войск в Чехословакию, а ты собираешься поступить против своей совести“. — Я тогда не очень хорошо понимала подлинный смысл всех политических событий — официальная пропаганда обязывала придерживаться определенной точки зрения, но в университет так и не поступила, хотя, конечно, по обстоятельствам совсем иным»[637].
«Раз начав, уже трудно остановиться. 50 лет установления сов<етской> власти в Актюбинске, 25 лет львовско-сандомирской операции etc., etc. Все ширится мутный поток унылых, обалбесивающих юбилеев», — записал Ерофеев, например, в своем блокноте 1969 года[638]. Но чем дольше он жил, тем бо́льшую гражданскую индифферентность он проявлял. «Если говорить о позднесоветской эпохе, то разговоров, в которых мы между собой хаяли эту самую власть, было не так уж и много. И Веня тоже не очень их любил, потому что это была интеллектуальная рента, что ли… Все с этой властью было понятно, на что она похожа», — вспоминает Марк Гринберг конец 1970-х годов.
А вот Жанне Герасимовой Ерофеев в 1980-е годы говорил: «Меня считают диссидентом, но я никакой не диссидент. Я писатель. Мне наплевать. Мне наплевать»[639]. «Его принцип был не такой, что он кого-то любит или не любит во власти, — добавляет Герасимова от себя. — Его принцип был: на-пле-вать. То есть ему было все равно». «Меня отпугивала полная антимузыкальность их. Это важная примета, чтобы выделять не совсем хороших людей, не сто́ящих внимания. Причем с обеих сторон. Голоса их не создают гармонии» — так Ерофеев высказался о диссидентах в интервью 1989 года[640]. «Один голландский то ли журналист, то ли профессор спросил Ерофеева: „Почему вы здесь, в СССР, не занимаетесь политикой?“ — рассказывает Андрей Архипов об одном из ерофеевских интервью конца 1980-х годов. — А Ерофеев ему ответил: „А почему вы в Голландии не занимаетесь альпинизмом? Потому что у вас самая большая высота — 27 метров“».
В позднем интервью Л. Прудовскому Ерофеев, не выносивший никакого коллективизма, в том числе и оппозиционного, даже издевательски заявил, что любит советскую власть: «Я все в ней люблю. Это вам вольно рассуждать о моей власти, ебена мать. Это вам вольно валять дурака, а я дурака не валяю, я очень люблю свою власть, и никто так не любит свою власть, ни один гаденыш не любит так мою власть»[641]. Процитированное высказывание, конечно же, представляет собой выразительный пример очередного дразнения гусей. Ведь на вопрос О. Осетинского «Что делать с большевиками?», заданный в интервью 1989 года, Ерофеев ответил: «Я бы устроил маленький Нюрнберг», имея в виду показательный судебный процесс[642]. «У него был всегда такой чуть-чуть ироничный взгляд на политику, но по взглядам он был, конечно же, свой для диссидентов. Абсолютно, — рассказывает Сергей Шаров-Делоне. — Он был знаком сам с довольно большим кругом людей диссидентским». В феврале — апреле 1977 года Ерофеев даже оказался в числе 325 подписантов, требующих освободить арестованного Александра Гинзбурга — одного из самых видных диссидентов[643].
Однако прав, вероятно, был и Владимир Муравьев, полагавший, что Ерофеев существовал «в советской действительности как рыба в воде»[644]. Автор «Москвы — Петушков» знал и хорошо понимал именно и только эту действительность, ему, перефразируя знаменитое сравнение из Льва Толстого, лишь в советской действительности было «покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате»[645]. Это константное ощущение, впрочем, совершенно не мешало Ерофееву безо всякой приязни относиться ко многим сторонам советской реальности[646].
637
«Москва — Петушки». Конечная остановка Караваево: В. В. Ерофеев в Караваеве и его окрестностях: страницы воспоминаний // Караваевское сельское краеведческое общество / Текст, комментарий, подготовка воспоминаний, примечания
639
«Он был просто писатель. Не антисоветский, не советский, но просто писатель, который жил в советское время. Вот и все», — говорит Евгений Попов.
643
Архив общества «Мемориал». Ф. 101. Оп. 288. Л. 5–7. Упомянем, что второй известный нам случай «подписантства» Ерофеева случился уже в перестроечные годы. По просьбе Натальи Шмельковой Ерофеев поддержал подписью поэта Теодора (Анатолия) Гланца, которому грозили неприятности за письмо главному врачу 13-го психоневрологического диспансера (
645
646
Нужно еще отметить, что сама поэма «Москва — Петушки» (сначала распространявшаяся в самиздате, а потом изданная за границей) вызывала законное подозрение у властей. Приведем здесь воспоминания Татьяны Лоскутовой о ее беседе со следователем по поводу «Москвы — Петушков», состоявшейся в начале 1980-х годов на Лубянке: «Он оживился в четвертый или пятый раз (за шестичасовой допрос, который мне было предложено называть беседой) и спросил почти человеческим голосом: „Ну, и как это вам?“ Через минут десять моего восторженного монолога он меня остановил: „Я, конечно, не читал, но знаю, что писал какой- то алкаш…“ — „Хотите перескажу? — спросила я. — Вам самому после этого захочется прочитать“. Но он замахал на меня руками и не без юмора сказал: „Нет, нет, пожалуйста, не надо,