Свобода! Вздымаются вверх кулаки, все говорят друг другу «ты» — да, мы были сказочно богаты и безудержно веселы, несмотря на множество неотложных забот.
«Пошли, товарищи! Глядите, вон из окна в подвале дымит печная труба, значит, там еще кто-то ютится». Мы дергаем колокольчик. Сейчас этот звон уже не напоминает о сигнале воздушной тревоги. Во двор сходятся люди, бледные, испуганные, в лохмотьях. Кто знает, что прикрывают эти лохмотья и бледные маски лиц. Ведь в тряпье ходят не только те, кому нечего больше надеть, но и те, у кого при желании нашлось бы и кое-что получше.
«Люди, вы что, нарочно себя губите? Хотите заплесневеть там, в подвале? Завшиветь? Подумайте о своих детях! Есть же у вас сердце! Смотрите, дом не так уж разрушен, лестница цела до второго этажа — принимайтесь за работу! Сначала первый этаж, потом второй, и у каждой семьи будет по комнате, по сухой светлой комнате, а не сырой темный подвал! За дело, друзья! Фери, беги к коммунальникам, тащи кирки и лопаты! Живо!»
И вот уже на землистых лицах играет слабый румянец, в тусклых глазах появляется блеск. Работают все, даже те, кто не хотел бы, — стыдно перед другими. А как взялись за лопаты, так поверили, что им тоже хочется потрудиться. И вот уж послышались шутки:
«Здесь я и поселюсь, вон как много тут красавиц!» — «Что вам до красавиц, радуйтесь, что на ногах держитесь!»
На горе Нап, в стороне от других развалин, белеет облицованная искусственным камнем современная вилла. Она тоже разрушена и сейчас непригодна для жилья, но невольно приковывает к себе взгляд.
— Вот она! — с гордостью указывает на нее Жужа. — Я уже говорила с главным инженером. Он сказал, что вилла с точки зрения статики в порядке, надо только укрепить стены. Здесь можно устроить коммуну. Каждому по комнате, а кухня, столовая и гостиная общие. Детская комната тоже общая. Ну, конечно, если мы женимся и у нас будут дети, — добавляет она, смутившись.
А мне вдруг вспоминается вся та грязь, которой обливали нас Хорти и иже с ним. Слишком уж эта вилла красива. «Народ бедствует, а коммунистические лидеры роскошествуют». Нет, нет, слишком уж эта вилла красива.
— Пойми же, — энергично жестикулирует Жужа, и ее длинные волосы развеваются на ветру, — мы покажем пример рационального распорядка жизни. Мы будем здесь жить под постоянным контролем общества, в строгой моральной дисциплине.
— Я не могу с вами жить, ребята, — качает головой наш врач Густи. — По вечерам я занимаюсь музыкой и буду вам только мешать.
— Почему? — восклицает Жужа. — Мы устроим для тебя музыкальную комнату в подвале.
— В подвале нельзя заниматься музыкой. Там плохая акустика.
— Но это совсем другой подвал… Поймите же! По вечерам мы собирались бы дома, ходили друг к другу в гости и, сидя на краешке постели, обсуждали бы всевозможные проблемы, спорили бы о принципиальных вопросах. Как одна семья!
Лаци испуганно втягивает голову в плечи. Всего год назад он женился, но большую часть этого времени провел в тюрьме, потом бежал, скрывался, где придется. Ему вовсе не улыбается, чтобы Жужа по вечерам обсуждала принципиальные вопросы на краешке его постели.
— Нет! — решительно обрываю я спор. Я чувствую, что эта очередная затея Жужи опять идет вразрез с «линией». Нахожу и довод: — Заметь себе, все это затеи английской буржуазии! Самый обыкновенный boarding house[10], лишь переименованный тобой в коммуну. — В глубине души я, однако, сознаю, что идея Жужи не так уж плоха. Только вилла слишком красива, слишком бросается в глаза здесь, на юго-западном склоне горы.
Идемте дальше! Еще надо посмотреть «тигра» на улице Аладар — говорят, у него хороший мотор. Его бы использовать для расчистки улиц, чтоб перетаскивать обломки потяжелее.
К нам присоединяются два художника: один — график из типографии, другой — учитель рисования.
— Мы объединим художников Буды! Мы нашли дом, пойдемте поглядите!
И вот мы шагаем к бульвару Кристины. Перед нами двухэтажный дворец в стиле ампир. Снаружи он кажется почти не пострадавшим, внутри, разумеется, есть несколько попаданий. Крыши нет, окон нет, оконных рам тоже, но это естественно. Остатки оконных рам, без сомнения, отыщутся среди прочих обломков.
— Это архитектурный памятник конца XVIII — начала XIX века, ровесник дворца Шандора, — объясняет учитель рисования. — Идемте.