— Да что говорить… — тихо пробурчал дядя Фери. — Ясное дело, пойдет…
Вокруг меня будто стены раздвинулись: ко мне резким пестрым вихрем ворвалась жизнь. Мне хотелось закричать, броситься им на шею, но я лишь сказал с тихой решимостью: «Мне терять нечего. Я здесь ежеминутно смерти жду. Дайте мне пистолет, не идти же с перочинным ножом против фронтовиков».
Затем дядя Йошка разъяснил ход действий: здесь, в Пештэржебете, мы нападем на немецкие позиции, образуется брешь, через которую и прорвутся советские части. Пойдут все строители, пойдет революционная молодежь и металлисты. Готовится серьезное восстание. Старый Балаж задумался, взгляд его устремился куда-то в прошлое, и он взволнованно сказал:
— Снова станет наш город городом Ленина, как было в девятнадцатом…
Планы друзей превзошли самые смелые мои мечты. Но было у меня одно опасение; если русские не будут предупреждены, мы можем дорого заплатить за эту затею. Немцы разнюхают, и вся операция провалится. Фери Нэмец посмотрел на меня.
— Связь уже налажена. Военный центр в Пеште за пару часов согласует отдельные действия с советским командованием. Наш же связной доставит нам указания.
Балаж покачал головой.
— Да, вот это смельчак!.. В Пешт, потом сюда, к нам… Да еще по Кёбанье да Келенфёльду[12] разгуливать. И на каждом шагу смерть подстерегает.
Дядя Йошка одной рукой, как он привык на лесах, свернул цигарку, зажал ее между губами и затянулся рыхлой самокруткой.
— Все это от него зависит, все к нему прицеплены, как товарные вагоны к паровозу, — добавил он и, отшвырнув окурок, кряхтя, сполз со стола и стал рассеянно листать книжку «Тиса горит».
— Ежели сорвется, всем нам каюк, это точно, — вставил с грустной миной Фери Нэмец.
Балаж ласково улыбнулся.
— Это надежный товарищ, все будет в порядке.
Я же упрямо повторял:
— Мне лично терять нечего. Приду, когда скажете… — И потом спросил: — Знаете его?
Это был глупый вопрос, мог и сам сообразить: даже если знают, разве скажут? Конспирация не позволяет. Я и не стал дожидаться ответа. Фери Нэмец все-таки сказал:
— Никто из нас его не знает. Прежде никогда с ним не встречались. Мне кажется, он из Трансильвании, трансильванский товарищ…
Потом они встали и ушли.
Я задул лампу и лежал, уставившись в потолок, слушая буйствование ветра, истерические завывания в трубе. Я уже больше не нервничал, теперь мог спокойно и бдительно ждать будущего.
Думал о связном. Он мог пробираться только с фальшивыми бумагами. Товарищи передают их из рук в руки. Его хлещет, бьет и треплет вьюга, а он в поношенном пальто передвигается то ползком, то согнувшись, то перебежками, в кармане пистолет, курок взведен, граната наготове.
Я снова и снова видел все, снова переживал тот предутренний или ночной час, когда мы обрушиваемся на немецкие позиции, а в руках у нас оружие, извергающее огонь. Падают и наши люди. Я сражен пулей в первые же минуты. Но это будет там, на поле боя, и я — с оружием в руках, а не в этой комнатушке, беспомощный и одинокий. Наутро Пештэржебет будет освобожден, мы развесим красные знамена и, обнявшись, будем гулять с советскими солдатами по улицам. Или меня тогда уже не будет, и… в семье с гордостью станут произносить по прошествии лет мое имя. Илонка никогда не забудет, что был у нее парнишка, о котором старый Балаж скажет: «Хороший был товарищ, по первому зову отдал жизнь».
Проходили дни, миновало и рождество, близился Новый год. Я выспрашивал Илонку о делах, что да как, готовятся ли, сколько еще ждать? Фери Нэмец велел передать мне: придет время — скажут. Большая часть немецких боеприпасов, сбрасываемых с парашютом на Солдатское поле, была уже в наших руках…
После Нового года линия фронта подошла к городу, и наша улица попала под артобстрел. С другими частями города связь была прервана. Последние дни я провел у Балажа Шубица, спрятавшись в вырытом на его дворе укрытии. И однажды утром мы встали… и была мертвая тишина. В пахнущем снегом чистом воздухе не раздавалось ни одного выстрела. Открылись ворота, вошел мой братишка и радостно позвал меня в дом. Немцы смылись, повсюду советские части. Первого русского, который прокладывал на улице кабель, я обнял и поцеловал. Я не мог сказать ему ни одного слова, только молча тряс ему руку, он тоже растроганно улыбался — кажется, понимал, в чем дело. В тот же день товарищи передали мне, что будет собрание, я тоже должен быть, так как мы организуем коммунистическую ячейку. Над Пештом клубился густой черный дым, снова гремели бои, но мы в освобожденном городе, среди руин и мертвецов, немедленно приступили к работе. Размышлять особенно некогда было. Мы упоенно сражались с голодом и холодом, строили жилища, вели партийную работу — и все это в условиях суровой реальности вновь зарождающейся жизни.