Эржика выбегает из комнаты. Слышно, как она во дворе плачет.
Перевод Е. Терновской.
Шандор Ридег
ГУСАР С ЗЕРКАЛЬНЫМ СЕРДЕЧКОМ
Все началось с того, что погода вдруг испортилась и загнала нас в дом. Днем мы — двое батраков и я, тоже всего лишь слуга, — вязали в каморке веники, а вечером лущили кукурузные початки. А чтобы веселее было, хозяин пригласил и соседей.
Пришли дядюшка Конц, Седмак с дочерью, Куцур — знаменитый корзинщик, — жена на базаре величала его не иначе как мастер, — сын свинопаса и другие. Пришла и тетушка Рожи и привела с собой трех девиц. Одним словом, лущили мы кукурузу и, как водится, болтали обо всем, что на ум придет. Особенно отличались тетушка Рожи и мой хозяин. И вот, когда темы для разговоров были исчерпаны, тетушка Рожи предложила рассказывать сказки, а то, говорит, во рту пересохнет от игры в молчанку. Дядюшка Конц, пригладив свои торчащие усы, сказал, что он мог бы кое-что рассказать, но только о любви — ведь лучше ее ничего не сыщешь на белом свете.
— Взять хотя бы священное писание, — продолжал дядюшка Конц. — Что плохо? Да то, что любовь в нем на самом последнем месте. А вы только подумайте, как было бы здорово, если бы священное писание было начинено такими трогательными историйками, какие я знаю.
— Чем попусту болтать, сосед, — сказал мой хозяин, — вы бы лучше рассказали эти любовные историйки. А я, пожалуй, выплюну табак, а то как услышу насчет юбок, так слюнки и потекут.
— Вот и я говорю, — подхватил дядюшка Конц. — Каждый слюнтяй заглядывается на юбки, будь то нищий, король, святой апостол или деревенский дурачок, а кто из них крепче любит — это только жизнь может показать. Вот как перед богом говорю — нет цвета краше смазливенькой девчонки, не говоря уже о молодухах. Давно надо вынести закон: если попадется такой твердокаменный болван, который не растрогается при виде белых ножек под красной юбкой, тащить его под ружьем на живодерню и глушить обухом по затылку, как паршивую клячу.
— Золотые слова, сосед! — молвил мой хозяин. — Но не лучше ли вам все-таки начать свою историю.
Девицы хихикнули, а парни навострили уши, как жеребцы перед кормушкой.
— Давно это было, — начал дядюшка Конц, — в те далекие времена, когда на головах носили железные шлемы. Был тогда такой обычай: родители как увидят, что девка заглядывается на запретный плод, так и выгоняют из дому в одной рубашке. Вот и пресекли распутство, а ведь охочие до греха среди прекрасного пола попадались везде и во все века. Но труднее всего в ту пору приходилось гусарам; им нужно было служить полных пятнадцать лет, если, конечно, они не сбегали и не подавались к разбойникам. Ровно столько же прослужил и гусар с зеркальным сердечком, только вот не знаю, в каком полку. Может, вы слышали об этом витязе — это был не кто иной, как знаменитый гусарский капрал, гроза лабанцев[13], по прозвищу Янош Куруц. Когда великий князь, правитель Венгрии Ференц Ракоци послал под Вашархем полк в атаку, этот гусар скакал впереди всех и размахивал своей широкой саблей. От его крика лабанцы застывали на месте и валились под ноги его коня, как скошенная трава. Добрый он был рубака, красавец парень, к тому же такой веселый, что слава о его шутках разносилась за тридевять земель. Стоило девице увидеть, как гарцевал он на своем коне впереди эскадрона, — сердце у нее под рубашкой начинало биться как птица. Но он не ходил под девичьи окошки распевать серенады — выйди, дескать, на крылечко, цветочек мой! Девицы сами ходили к нему. Но к той казарме, где он жил, даже близко нельзя было подойти без сапог — все красавицы, сколько их ни было в округе, вытаптывали траву под окном гусара. Поэтому вполне понятно, что поблизости всюду была сплошная слякоть.
— Ах ты, лихорадка его возьми! — вздохнула тетушка Рожи.
Мастер по части корзинок и мой хозяин хохотали во все горло, я же и сын свинопаса фыркали, как только что окотившиеся кошки.
— Но настал великий пост и для нашего гусара. Война кончилась. Верховный главнокомандующий Миклош Надьберчени приказал своему воинству вернуться домой. Тут капитан нашего гусара написал ему увольнительную грамоту и выплатил знаменитой грозе лабанцев жалованье — ровно шесть медных пятаков, деньги не ахти какие, если учесть, что за два пятака на базаре давали трубку, а за три — полмешка репчатого луку. Гусар спрятал деньги, нахлобучил поглубже кивер, положил бумагу о бессрочном отпуске в карман, прихватил свою широкую саблю, отсалютовал капитану и при всей парадной амуниции отбыл домой хоть и пешком, но довольно бодро. Усы его лихо торчали кверху, что прямо не знаю, как это он не проткнул ими небо, шпоры напевали веселую песенку, сзади на длинном ремне болталась сабля. Так и шел гусар через множество деревень, не евши, не пивши. Ни одной женщины не попадалось ему на пути. Чем дальше он шагал, тем больше его одолевал голод, а особенно страдал он без сладких объятий, ведь он был страшный лакомка. Неудивительно, что мало-помалу он закручинился, а потом и совсем впал в отчаяние от страсти неуемной. На губах у него выступила пена, как у вола, мечтающего о мякине. Уныло он тащил свои длинные, как оглобли, ноги, а еще недавно лихо торчавшие усы теперь свисали чуть не до земли. Бесовская кровь не давала ему покоя, подстрекала на всякие проделки. В конце концов он решил: будь что будет, пропадай вся его наличность, а уж он потешит себя. Есть будет, пить будет вволю и девку раздобудет хоть из-под земли — откладывать дальше ужин да усладу было уже невмоготу. Чтобы обдумать все это пообстоятельнее, он присел у придорожной канавы, прямо под каменным изваянием, изготовленным каким-то предприимчивым каменотесом. Перед ним на лугу, звеня колокольчиками, паслось стадо белых коров, чуть поодаль серебрилась отара овец, а на тополях заливались на разные голоса птицы — куковала кукушка, щебетали коростели. В шири сияющего синим блеском озера длинноногие аисты охотились за лягушками. В общем, мир был прекрасен, словно нарисованный для столичной картинной галереи. Гусара раздирала страсть, но в стольких направлениях, что он сам не знал, чего пожелать сначала. Тогда расстегнул он свой огненно-красный мундир и достал из-под рубашки зеркальце-сердечко, которое уже много лет носил на шее на шнурке. С виду это был обыкновенный красный глазированный пряник в форме сердечка с зеркальцем посередине, ценой в двадцать крейцеров, какие и поныне пекут пекари для влюбленных. Но это была не простая ярмарочная безделушка. В этом сердечке жили тайны, запечатленные на нем поцелуи и радужные мечты: сердце жило, грело и давало радость. Обменялись они сердечками с худенькой крепостной девушкой, когда он три года назад был в отпуске в родных местах.
13
Так называли куруцы — участники национально-освободительного движения в Венгрии в 1703—1711 годах — солдат королевской армии династии Габсбургов.