— По-вашему, ее дело — лезть в чью-то глотку?
— Ну что вы уставились на меня? — заорал Помера, побагровев. — Может, скажете, сами вы не жрете свиней да коров? Господь наш и то бараниной питался! Такая здоровая дубина, а порядков земных не знает!
— Тронулся старичок, — отмахнулся парень. — Пускай городит…
— Гляди, молокосос, как бы я тебе по губам не смазал да не научил, как разговаривать со старшими! Белены объелись все! Подумаешь, солнца не видали да циркачей под куполом! Первый раз за десять лет увидели чистые окна — и счастливы! А вот там, где я работал до войны, там, если хотите знать, каждую неделю окна протирали, да не оставляли таких полос! Разве это стекла? Это зебры! Там, брат ты мой, окна сверкали!
Ответа он не стал дожидаться. Схватил свой стул и пересел во двор, возле двери.
Когда уже и последнее оконце ясным глазом взглянуло в небо, чистильщики по гнущимся, как камыши, лестницам сбежали вниз, ловкими, привычными движениями разобрали лестницы и со своими странными, сплюснутыми ведрами в руках, будто тени, гуськом, как и явились, покинули мастерские. Последний затворил за собой железную дверь, и красно-желтые снопы света сообщили о том, что работа верхолазов закончена.
Руки Померы все еще дрожали, они как-то неловко сжимали пассатижи, работа не клеилась, лист оказался мал, не осталось на кромку. И хотя воздушные гимнасты давно удалились, покой Померы был утрачен. Где гарантия, что не отворится снова дверь и в нее быстрыми, мягкими шагами не войдут мужчины в синих комбинезонах, чтобы выбить все из привычной колеи и нарушить душевное равновесие человека?
Перевод И. Миронец.
Гранпьер Эмиль Коложвари
КРЕСТ ЧЕСТИ
Поцеловав жену в лоб, судья Кирай пошел в свой кабинет. Прежде чем закрыть за собой дверь, он пробормотал, махнув безнадежно рукой:
— Работа, вечно работа.
Но его слов жена уже не слышала.
Маленький, коротконогий, узкокостный, недавно располневший и как человек, не привыкший еще к своей полноте, он ходил, забавно переставляя ноги и выбрасывая вперед руки, точно они были чужие. Он потеребил пальцем густые, коротко подстриженные усики и сел за письменный стол, на котором царил образцовый порядок.
Судья взял с правой стопки какой-то документ и, прочтя первую строчку, забыл обо всем на свете. Иногда он тянулся за той или другой лежавшей на столе книгой. Листал ее, потом быстро, почти не отрываясь, писал что-то. Закончив изучение документа, он клал его сверху на левую стопку деловых бумаг. Не кое-как — аккуратно, так, чтобы уголки листов точно совпадали. Педантично наводя порядок, он немного отдыхал таким образом, переходя от одного судебного дела с его своеобразным миром к другому.
Зазвучал рояль, жена Кирая запела вполголоса, с надрывом. Сейчас она выводила рулады:
Раньше судья пытался уговорить жену разучить менее вульгарные произведения легкого жанра. Но она упорно исполняла душещипательные куплеты и романсы.
Его руки, соскользнув с пачки документов, покоились на бюваре, белые, тонкие, красивые маленькие ручки с угадываемыми под кожей синеватыми жилками, с редкими волосками. Как в объятиях, купался он в наслаждении, слушая пение жены.
— Дорогая, — прошептал он.
До сих пор судья помнил прекрасно, какое будущее сулил ей когда-то. Он рассказал своей невесте, что ее ждет, если она свяжет с ним свою судьбу. Войну, первую мировую войну, и инфляцию он не мог предвидеть. И теперь они жили не лучше, чем вначале. Пришлось отказаться от летних поездок за границу, от более светлой, просторной квартиры, от расточительной светской жизни. Когда жена сидела за роялем и в ее голосе звучала томная тоска, судья чувствовал укоры совести из-за того, что не сумел сдержать слова. Ему становилось стыдно, точно он обманом заполучил неоценимое сокровище.
«Нам и так неплохо живется, — утешал он себя порой и украдкой осматривался в чисто прибранной, хранящей следы бедности комнате, — и прислуга у нас есть».
На письменном столе стояла статуя богини правосудия, в руке весы, глаза завязаны. Кирай вздохнул. Его превосходительство Мишлехази пожелал видеть его сегодня днем. «У меня семья», — терзаясь недобрыми предчувствиями, как за соломинку, ухватился он за эту мысль. Судья любил свое дело, ему нравилась роль человека, воздающего по справедливости, он был как бы стрелкой весов, которой двигало знание, беспристрастность и совесть.