Находясь в заключении, под дулами вражеских карабинов, группа коммунистов смело бросила вызов палачам, и те оказались беспомощными против безоружных людей, против их крылатой песни. Враг морально раздавлен. Какая радость — быть в числе смелых и гордых духом, в числе победителей!
«Мамочка, — взволнованно писала Вера после процесса, — ты хочешь моего счастья, так чего же ты плачешь, когда я счастлива? Да, мама, я не лгу, а искренне говорю тебе то, что глубоко чувствую. Я счастливая, такая счастливая, каких есть, наверное, мало. Разве это не наивысшее счастье, какое только может быть: жить и бороться, бороться с беспредельною верою в победу, отдавать любимой работе и борьбе все силы, всю душу, все нервы, быть молодой, иметь много дорогих и любимых друзей.
Да разве это все, что я имею? Вот видишь, мамочка, — это не пустые слова, найдется много людей, которые мне позавидуют»[16].
После процесса Вера и ее подруги готовились к разлуке. Скоро их должны развезти по разным тюрьмам. Это и огорчало, и радовало. Тяжело было расставаться с товарищами, с которыми так много сделано на свободе и так много пережито во время суда. Но за три года осточертела камера, хотелось сменить место.
Учеба на время была заброшена. Только художественная литература, переданная заботливыми товарищами с воли, была в ходу. И письма. Вера писала и писала всем, кого знала, кому могла доверить свои чувства.
Настроение менялось: то бодрое, восторженное, то вдруг навалится на всех тоска, и люди молчаливо снуют взад и вперед по камере, бесцельно перелистывают книги, сидят, уставившись в одну точку, — кажется, что вот здесь, на длинном столе среди камеры, лежит покойник.
Периоды такой общей тоски наступают не без причин. То после короткого пребывания на воле в камере снова появляется одна из подруг, многие годы отсидевшая здесь. То из мужского корпуса приходило сообщение, что тяжело заболел туберкулезом старый рабочий — уважаемый человек среди заключенных. То заболел двухлетний Владик — любимец всей камеры, сын подруги Веры по камере. Он еще ни разу в жизни не был за стенами тюрьмы и не знал, как это можно бегать по улице и играть со своими сверстниками.
Вера тихонько запевала что-нибудь задушевное, протяжное, вроде русской песни о ямщике, замерзающем в степи. Постепенно мотив подхватывали все в камере. Но грозный окрик за дверью: «Прекратить петь!» — душит песню.
А иногда в самый острый момент всеобщего уныния Вера неожиданно громко начинала читать бодрые, веселые стихи советских комсомольских поэтов. Все прислушивались, и на лицах появлялась улыбка. А когда из ее памяти выпадали какие-то строки стихов, подруги помогали восстановить их.
Ночью за окном гудел и выл ветер, глухо стонала земля. Казалось, неистовая буря в злобе выворачивает с корнем деревья, крошит стены тюрьмы, уничтожает все, все. Узники долго не могли уснуть. В такие минуты верится в чудеса: вот под напором ветра рухнут стены, отгородившие заключенных от всего мира, и свободные люди смело шагнут через руины. А знаменем им послужит багрянец, которым пламенело небо сквозь тюремное окно после заката солнца…
В тревожном сне, как струны, натянуты нервы. Узницы не чувствуют отдыха.
И вот разлука. Вызвали с вещами в канцелярию. Короткий осмотр. Сзади стукнула дверь. Вера оглянулась. Ввели Николая Орехво. Она рванулась навстречу ему, но стоявший рядом полицейский не пустил. Началось оформление документов. Затем к Орехво подошел полицейский с наручниками:
— Руки!
Николай заложил их за спину, резко ответил:
— Я протестую! Если вы посмеете надеть мне наручники силой, я подниму скандал на улице!
— Мы не уголовники, чтобы нас держать в наручниках! — поддержала его Вера.
Полицейские замялись, потом один из них, старший, сказал:
— Хорошо, наручники надевать не будем. Но при малейшей попытке к бегству стреляем без предупреждения…
Это было почетное отступление. Оно устраивало заключенных.
Веру и Николая посадили в тюремную машину и повезли на вокзал. По пути она спросила:
— Есть у тебя продукты и деньги?
Денег у него не было, а продуктов на дорогу не давали.
— Придется некоторое время быть на пище святого Антония, — отшутился он.
На вокзале их разлучили. Веру посадили в женскую арестантскую комнату, Николая — в мужскую. Через некоторое время дежурный полицейский принес Николаю пакет с продуктами.