IV
Через два дня у миссис ван Бир окончательно созрел план операции.
Утром она позвонила доктору Парксу, осведомилась, не сможет ли он подъехать к половине первого и не окажет ли честь остаться на ленч. Доктор Паркс ответил согласием — он как раз оказался свободен, — и был подан отменный ленч.
Доктор сел за стол слегка озадаченным. Перед ленчем его попросили осмотреть Филиппа, но с мальчиком все вроде было в порядке. Он начал было распространяться об этом с наивозможнейшей осторожностью, но понял по выражению лица миссис ван Бир, что подобное заключение ее никоим образом не устраивает. Но и тогда он смог всего лишь со вздохом констатировать:
— Тем не менее боюсь, мальчик весь на нервах. Думаю, ему нужно и впредь принимать укрепляющую микстуру. Я немного изменю состав. Не могли бы вы прислать вечером за новой бутылкой?
Доктор и мысли не допускал, что за ним прислали только ради мальчика; но когда он спросил у миссис ван Бир, как она себя чувствует, та, против обыкновения, заявила, что великолепно.
За ленчем поговорили о том да о сем, но, когда подали кофе, Розалия сказала:
— Теперь, Филипп, можешь пойти поиграть в саду.
Повернувшись к доктору, она как-то хищно улыбнулась и произнесла:
— По-моему, мы имеем право на стаканчик портвейна; вы не против, доктор?
— Что ж, не откажусь, — ответил доктор Паркс со всей игривостью, на которую был способен.
Миссис ван Бир налила ему и себе до краев. Пригубив стакан, она разом втянула в себя содержимое и громко причмокнула. «Нечего добру пропадать» — было одним из ее любимых присловий.
— Я все думаю о Филиппе, — заметила она.
Доктор Паркс весь обратился в слух.
— Как-то мне непонятно, — продолжала она, — вы вот столько для него делаете — а я, доктор, так вам верю, — но он все никак не становится крепче. Может, тут дело в другом? — Она помедлила, наклонилась к нему через стол и вопросила низким проникновенным голосом: — Вам не приходила в голову мысль о животных?
— О животных, драгоценнейшая?
— Да, о животных. Домашние животные разносят чудовищные болезни. Взять хоть эту мерзость, попугаев. От их болезни люди мрут.
— А что, у Филиппа есть животные? Мыши, крысы? Я не знаю.
— Мыши у него были, но я недавно распорядилась их уничтожить. Они страшно воняли, я убеждена, от них ему был один вред. А теперь он завел какого-то жутко злобного кролика и все время его тискает и оглаживает. Целует его, ласкает, и уж не знаю, какой там заразы от него набирается. Клетка у кролика, конечно, вся запакощенная — ну, вы знаете, чего от животных ждать. Такая антисанитария, словами не передать. Вам не кажется, доктор, что, может, все дело в кролике?
Доктор Паркс сложил салфетку и принял глубокомысленный вид.
— Нужно, пожалуй, поглядеть на нашего Братца Кролика, — заметил он, вставая и косясь на графин. Розалия перехватила этот взгляд.
— Думаю, мы можем позволить себе еще самую капельку, — сказала она и налила стаканы на три четверти. Пару минут они посидели в молчании, только Розалия непроизвольно рыгнула.
— Извиняюсь, — сказала она. — День нынче жаркий.
Они поднялись и, красные и осоловевшие, вышли из дома.
Филипп любовался кроликом. Он стоял перед клеткой на коленях, и лицо у него светилось таким обожанием, будто он возносит молитву.
— Филипп, дружок, — приторно улыбаясь, обратилась к нему тетя, — покажи доктору Парксу своего кролика.
Филипп наградил ее недоверчивым взглядом. Каждое ее слово он тщательно взвешивал про себя, чтобы обнаружить ловушку. Но кроликом он гордился и был не прочь им похвастаться. Он взял кролика на руки и подошел к доктору.
Доктор Паркс погладил зверька. Мех у кролика так и лоснился, глаза смотрели кротко он выглядел совершенно здоровым и довольным жизнью. Внезапно кролик перестал дергать носом и прижал уши к спине. Он тоже что-то увидел, но что он подумал о докторе, сказать трудно. Вероятно, он был занят, как гласит судебная формула при отказе отпустить обвиняемого под залог, in meditatione fugae.[32]
Тем не менее, к досаде миссис ван Бир, доктор Паркс не попросил взять кролика на руки.
— Как его звать? — осведомился он.