Генрих Фик, поступивший на русскую службу как магистр-законовед, искусный в юридических науках, был специально послан Петром I в Швецию для изучения тамошнего государственного устройства.
В те годы, по его же словам, Фик был более бюрократом, чем либералом. Он скрупулёзно выполнил поручение государя и сделал точное описание шведского государственного устройства. Пётр I, готовивший в конце своего поприща общий свод законов Российской империи, и в делах гражданских, яко и военных, собирался проходить науку у шведов.
Но гражданская наука выходила куда более трудная, нежели военная, и царь Пётр жаловался, что имеет славных полководцев, равных знаменитому Тюрению[79], но не имеет своего Сюллия. Возможно, что на роль Сюлли, славного министра французского короля Генриха IV, Пётр и готовил Дмитрия Голицына. Во всяком случае, сам царь свёл Дмитрия с Генрихом Фиком и поручил им разработать гражданские законы империи. Но так уж случилось, что оба новоявленные законодателя, назначенные царём-самодержавцем писать законы самодержавной империи, оказались супротивниками самодержавия. И русский боярин Дмитрий Михайлович Голицын, и гамбургский республиканец Генрих Фик мечтали о невиданной николи в России конституции. Но при самодержавном Петре Великом то были пустые мечтания. Надобно было ждать случай. И вот сейчас случай шёл им навстречу. После смерти Петра II трон пуст, у власти стоит Верховный тайный совет, а в нём распоряжается князь Дмитрий. Поистине улыбка фортуны! Фик, который всю жизнь занимался политикой и историей различных держав, ясно понимал силу и роль случая. Его величество случай дал ныне власть Голицыну, и старый боярин получил редчайшую возможность превратить свои прожекты в законы империи. И он, Генрих Фик, единственный человек, который знает до конца великие замыслы своего единомышленника. Потому кондиции Фика не поразили и не удивили — обрадовали. Когда у командующего войсками в Петербурге, генерала Миниха, был созван совет высших чинов северной столицы, Генрих Фик на свой манер растолковал генералам и адмиралам московские новости.
— Что ж тут неясного, господа? — ответил он командующему балтийской эскадрой адмиралу Сиверсу. — Ныне империя Российская стала прямой сестрицей Швеции и Польши, а россияне стали настолько умны, что впредь не будут иметь над собой никаких фаворитов, от которых всё зло в государстве происходило.
Собрание смятенно зашушукалось. Фаворитов, конечно, никто не любил, но как же так — жить без царя-самодержавца. Самодержавная власть представлялась всем этим генералам, адмиралам и президентам коллегий тем самым ключом, который заводил огромный чиновный механизм Российской империи. Но сказать о том открыто ни немцы, ни русские не решались, поскольку власть там, в Москве, у Голицына, а в Петербурге сидит его недреманное око — Генрих Фик. Потому собрание первых вельмож Санкт-Петербурга разошлось молча.
Сразу после этого собрания Генрих Фик собрался было в Москву, где готовились великие дела, но прискакал курьер от Голицына и привёз приказ — ждать! Голицыну в Петербурге нужен был верный человек. Теперь явился новый курьер. Какие-то он привёз известия? Генрих Фик, как был в домашнем халате, нетерпеливо сбежал по лестнице навстречу гостям. Рядом с княжеским секретарём увидел хорошенькую девушку и незнакомца. Фик спохватился, запахнул полы халата на круглом брюхе. И тут вперёд выскочил Шмага, затараторил что-то о храме искусств, русском театре в Петербурге.
— При чём тут театр, когда у нас с князем Дмитрием речь идёт о высокой политике? — Фик с недоумением обернулся к княжескому курьеру. Тот развёл руками, скупо пояснил, что по княжескому приказу доставил сих гонимых актёров на берега Невы и что князь Дмитрий просил Фика поспособствовать им в Петербурге.
— Ваше превосходительство... — Шмага поспешил поймать свой случай. — Я видел сейчас в городе корабельные верфи и пороховые мельницы, полотняные мануфактуры и богатые пристани, но не узрел ни одной театральной афиши. А не мне говорить столь учёному человеку, что ещё древние римляне ведали: народ хочет не только хлеба, но и зрелищ!
Генрих Фик рассматривал Шмагу как человека новой породы. «И чем дале, тем больше будет таких новых людей в России!» — подумал он не без удовольствия, поскольку и сам относил себя к этому новому сословию, которое именовал российской интеллигенцией.
79