Если навязать его присутствие болтливому Орсини, то, возможно, мне удалось бы от него избавиться, ибо Орсини, как и сам аббат, был кастратом.
– Ради всего святого, нет! – испугался аббат.
– Конечно же, я представлю вас как Милани, чиновника имперской почты, – шепотом успокоил его я. – Наша дорогая хормейстер наверняка не упрекнет вас во лжи, не так ли? Кроме того, Орсини не самый умный…
– Вижу, что за тридцать лет мне так ничему и не удалось научить тебя! Как же это возможно, что ты всегда обманываешься тем, что видишь? – вспыхнул нетерпением Атто. – Вместо того чтобы ломать себе голову над низкими подозрениями по отношению к моей ничтожной персоне, – язвительно добавил он, – ты бы лучше внимательнее присмотрелся к своему окружению.
Конечно, Камилла сохранит тайну, пояснил Атто, но разве он не говорил мне уже много лет назад, что среди музыкантов скрываются самые ужасные шпионы? Разве манипуляции с нотами и пентаграммами не являются прямым синонимом шпионажа и тайных посланий? Имя Мелани широко известно среди музыкантов: в свое время он был одним из самых знаменитых кастратов Европы. Если представить его как Милани, он убежден, это не защитит его от подозрений тех, для кого ложь – хлеб насущный.
Разве он не говорил со мной тогда, когда мы познакомились, о гитаристе Франческо Корбетте, который под предлогом своих концертов даже работал тайным курьером между Парижем и Лондоном? Тогда мы наткнулись и на тайны музыкальной криптографии, средство, которым пользовался известный ученый и иезуит Атанасиус Кирхер, пряча крайне важные государственные секреты в партитурах и табулатурах. Кроме того, мне следует знать, что известный Джамбаттиста делла Порта описал в своем труде «De furtivis litterarum notice»[83] множество методик, с помощью которых можно скрыть послание любого рода и длины в музыкальной записи.
Он был прав. Аббат точно описывал мне, насколько искусны музыканты в качестве шпионов, к примеру известный Джон Доуленд, лютнист королевы Англии Елизаветы, который обычно прятал зашифрованные послания в записях своих композиций. Разве не занимался этим же юный кастрат Атто Мелани, причем по всей Европе?
Я всегда смотрел на оркестр Камиллы де Росси простодушным, доверчивым взглядом. А ведь за каждой скрипкой, каждой флейтой, каждым барабаном мог скрываться шпион.
– Что же, черт побери, вы тогда забыли на репетиции оратории? – приглушенным голосом ответил я, оглядываясь по сторонам. Внезапно меня охватил страх того, что нас подслушивают.
– Я должен поговорить с тобой. После того как вчера ночью ты обрушил на меня целый каскад этих ужасных обвинений, нам нужно объясниться. Если ты, конечно, дашь мне такую возможность.
– Сейчас у меня нет времени, – грубо ответил я.
Я посмотрел на Клоридию. На ее лице я не увидел ни согласия, ни укора, а только ироничную улыбку.
Снова повернувшись на каблуках и оставив мою жену с аббатом Мелани, я пошел к Камилле. Черты лица хормейстера выражали усталость и напряжение.
– Добрый вечер, мой друг, – приветствовала она меня.
Обменявшись парой ничего не значащих фраз, я решил спросить ее:
– Мне тут говорили о некоем Антоне де Росси, камергере кардинала Коллонича. Он, случайно, не родственник вашего покойного супруга?
– Да нет же! Мое имя очень распространено в Италии. Мир полон Росси, – приветливым тоном сказала она, прежде чем трижды хлопнуть в ладоши, давая музыкантам понять, что перерыв окончен.
Она права, подумал я, возвращаясь на свое место, мир полон Росси.
Однако какое странное совпадение.
По окончании оратории я попрощался с Клоридией. Я получил записку от Симониса, где он назвал место встречи: кофейню «Голубая Бутылка». Я пояснил супруге, что должен поехать на Кальвариенберг, чтобы найти Популеску.
– Этого румына, который хвастает, будто знает турецкие гаремы? – спросила моя жена. Она помнила, как угомонила Драгомира, назвав его евнухом.
– Именно. Я хотел сказать тебе, что…
– Ты идешь в «Голубую Бутылку», мальчик? Хорошо. Это всего в двух шагах. Барышня Клоридия, вы ведь проводите меня туда? Горячий кофе придаст мне сил.
Аббат Мелани оставил свое место, чтобы снова увязаться за мной. Я не стал ничего говорить, заметил только, что слепота нисколько не мешает, когда ему что-то нужно.
Клоридия попросила хормейстера заняться нашим сыном и уложить его спать. Мы отправились в путь.
По дороге я объяснил супруге, почему ищу Популеску: я опасался за жизнь товарищей Симониса и хотел попросить их прекратить расследование по поводу Золотого яблока.