К счастью, послание аги было написано на самой лучшей и крепкой бумаге, той, что используют только для посланий, которые курьерам приходится нести сквозь снег, дождь, реки или моря. Ее сделали когда-то для того, чтобы иметь возможность противостоять непогодам во время путешествий, и я был уверен, что она выдержит. И словно то была священная церемония, Симонис принес миску с водой, в то время как Опалинский расстелил чистейший платок, на который мы должны были положить послание аги. С бьющимся сердцем я на миг опустил бумагу в миску с водой, конечно же, стараясь не намочить ту часть, где содержались слова аги, поскольку опасался, что чернила могут потечь.
Ничего не произошло, однако бумага, к счастью, выдержала испытание. Мы стали ждать, пока она высохнет, и пододвинули к ней небольшую жаровню. После этого попытались проявить возможные скрытые надписи с помощью пламени церковной свечи. Ничего. Поскольку от метода подпаливания мы по понятным причинам были вынуждены отказаться, я удовольствовался тем, что опробовал оставшиеся методики. Поэтому я поручил Симонису написать список с необходимыми ингредиентами: олеум, колбы, белый алюминит etc. Список я передал Пеничеку.
– Вот деньги, – сказал я. – Поезжай на своей коляске в бакалею «У Красного Рака» на площади Хоэр Маркт и купи там все.
– Поистине жаль, что с нами нет доброго Коломана Супана, – вздохнул Пеничек, изучая список через свои маленькие очки, – он бы знал, как заставить заговорить этот листок аги.
– Я бы тоже с удовольствием узнал, куда он запропастился, – сказал Симонис.
– Может быть… – несмело произнес младшекурсник, – у Опалинского есть идея…
– Я действительно не знаю, где его искать, – ответил ему поляк.
– Жаль, – повторил Пеничек. – Может быть, Коломан прячется, из страха. После того как они таким жутким образом избавились от Драгомира…
Опалинский опустил глаза.
– Если он исчез потому, что боится, – размышлял богемец, продвигаясь к двери на своей хромой ноге, – то его наверняка успокоит, если он узнает, что ничья голова дервишу на самом деле не нужна. Очень жаль, что ему нельзя этого сказать.
– Сегодня вечером я пройдусь и попытаюсь разыскать его в одном из кабаков.
– Сегодня вечером будет уже поздно, – настаивал Пеничек. – Господин шорист прав: это наша единственная возможность узнать наконец, скрывается что-то за словами аги или нет. Господин шорист говорит правильно: если мы ничего не найдем на этой бумаге, это значит, что Блистательная Порта не имеет никакого отношения к этой истории. И тогда – как верно подметил господин шорист – у нас будет доказательство того, что Данило, Христо и Драгомир были убиты не из-за Золотого яблока.
– Браво, младшекурсник! Невероятно, но в твоем животном мозгу действительно есть капля разума! – воскликнул Симонис, радуясь тому, что его похвалили.
– Но если Коломан на самом деле прячется, – заметил я, – то мы можем бегать по городу совершенно бессмысленно.
– Он в «Хаймбоке».
Опалинский знал, где найти венгра: Коломан доверился другу. Он прятался на чердаке бушеншанка[94] в предместье Оттакринг, который назывался «У Хаймбока».
Пеничек предположил верно. После смерти Популеску Супан испугался. Поэтому он залег на дно и заставил Яна поклясться, что о его тайнике не узнает ни одна живая душа.
Но поляк таки выдал его. Ведь речь шла о том, чтобы передать Коломану свежие новости по поводу дервиша и в то же время попросить его помочь разгадать загадку турецкой записки. Однако Опалинский тут же, похоже, пожалел о том, что позволил вырвать у себя тайну, потому что лицо его омрачилось.
– Ну же, идемте, – нетерпеливо настаивал я.
– Если позволите… Не лучше ли будет, если я сначала поеду в бакалею, чтобы купить необходимое, прежде чем лавка закроется? – предложил богемец. – Я вернусь, возьму вас, и мы все вместе поедем к Коломану.
– Если мы выйдем теперь же все вместе, это будет быстрее, – возразил я. – Как только мы будем у Коломана, мы проведем эксперимент с его помощью.
– Если господин мастер позволит, я осмелился бы сделать замечание, – несмело произнес Пеничек. – Не кажется ли господину мастеру опасным выносить листок аги из этих молчаливых монастырских стен и брать с собой столь уникальное вещественное доказательство в общественное место?