Теперь ко мне должен был прийти Угонио, но он все еще не появлялся. Все, кто договаривается со мной о встрече, умирают…
20 часов, пивные и трактиры закрываются
Подобно своре запыхавшихся гончих, преследующих лису, оркестр с трудом, используя всю силу извилистых колоратур, настигал сопрано. В продолжение действия оратории теперь свою арию исполняла мать Алексия, высказывая горестное возмущение жестокой судьбой. Для нее хормейстер создала восхитительное здание гибких вокализов, которые своими извивами лучше всякой картины и какой бы то ни было поэмы могли объяснить, как велик был праведный гнев огорченной матери по поводу неудавшейся свадьбы сына:
Пока эти яростные слова звучали под куполом императорской капеллы, мое сердце и сердце сопровождающих меня были наполнены такой же яростью.
Угонио не появился. Три часа прождали мы его. Было ясної что с ним что-то случилось. Осквернитель святынь, который так страстно просил меня хранить его ключи до возвращения, никогда не пропускал встречу по своей инициативе. Опасаясь худшего, я отправился на репетицию «Святого Алексия». Какие загадочные отношения связывали Гаэтано Орсини с Угонио? Какая мрачная угроза еще должна была открыться нам? Какая новая трагедия ждала нас после ужасной смерти Данило, Христо, Популеску и Коломана Супана?
Нет, мы не будем сидеть сложа руки. Эта яростная возвышенная музыка Камиллы де Росси разожгла мое желание мстить. На этот раз я внимательно смотрел на них, итальянских музыкантов хормейстера, и хотел, чтобы у меня появилась возможность допросить их в суде и выжать из них, словно из горстки оливок, нисколько не почтенную правду об их тайных занятиях. Вот худое лицо игравшего на теорбе Франческо Конти: разве это не черты лица человека, готового продать свою честь за пару геллеров? Мой взгляд остановился на его круглощекой жене, сопранистке Марии Ландини, которую все называли Ландина: разве не представляет она собой портрет бессовестности, готовой нажиться на мрачных делишках? А тенор Карло Коста с козлиной бородкой, разве не похож он на наглого, хитрого человека, передавшего свой острый ум на службу злу? Гаэтано Орсини со своей болтовней – словно полноводная река: разве не представляет он собой эмблему лицемерного зазывалы? После этого я принялся наблюдать за другими оркестрантами, контрабасистом с кривым носом, выдававшим жадность, и флейтистом с аффективными манерами человека, часто имеющего дело с ложью. И как отрыжка после плохо переваренного ужина вернулись ко мне рассказы Атто о шпионах-музыкантах, таких как Доуленд и Корбетта, да и деятельность самого Мелани в качестве шпиона и музыканта в одном лице, и я сказал себе: о, ты глупец, ты действительно веришь в то, что можешь подать руку музыканту и не почувствуешь, как пачкаешься потом виноватого шпиона? Как жестока судьба служителей прелестных муз Эвтерпы и Эрато – всегда быть преследуемыми хитроумным Меркурием, мастером злых искусств. Теперь я устыдился того, что гордился своей дружбой с такими людьми, для которых я, наивный глупец, наверняка давно стал предметом тайных насмешек.
Но что еще сильнее отягощало мое сердце, так это мысли о хормейстере. Не участвует ли и она в грязном шпионском деле? Многое осталось для меня загадкой в Камилле. Как, к примеру, она могла догадаться, что Клоридия хорошо говорит по-турецки? Даже я, ее супруг, не знал этого! Но хормейстер была целиком и полностью уверена в знаниях моей жены, раз предложила ее на службу во дворец принца Евгения, пока там находился ara. A потом ее странный интерес к прошлому Клоридии, ее матери-турчанке и привычке готовить двузернянку, как и та. И не в последнюю очередь – ее собственное знакомство с Мелани. Она была представлена ему в Париже, сказана она, вместе с мужем, Францем де Росси, внучатым племянником – так она сказала! – синьора Луиджи, бывшего учителя Атто Мелани. Но какие доказательства есть у меня всему этому? Ведь если ее спрашивали о прошлом, Камилла отказывалась рассказывать о своей жизни до замужества. Она говорила, что является римлянкой, причем из района Трастевере, но в ее говоре не было и следа римского акцента.
И, кроме того, этот Антон де Росси, бывший камергер кардинала Коллонича, действительно – еще бы! – был родственником Франца! Вернувшись с улицы Хафнерштайг, Симонис сообщил мне, что не встретил хозяина дома и ему не удалось узнать многого о Гаэтано Орсини. Он узнал только, что их дружба уходит корнями в уроки пения, которые молодой кастрат несколько лет назад брал у кузена Антона де Росси, преждевременно умершего придворного композитора по имени Франц… Почему Камилла отрицала это?
98
Нечеловеческая жестокость / мучит мое опечаленное сердце, / мучительная игра / И жестокая судьба хочет, / чтобы полем страдания / стала душа…