Великий герцог тоже не прекращал утруждать аббата просьбами из-за его опекаемых. Осенью того года Атто упал в своей комнате, которую не покидал почти целую зиму, хотя здоровье у него было хорошим. Засахаренные апельсины, хорошая мортаделла и колбаса, к которым присоединилась просьба о помаде и варенье из цветков апельсина, еще не прибыли. Тем временем Атто посылал послов в Пистойю, чтобы они сообщили о состоянии его дома и внешности его внучатого племянника, и не в последнюю очередь затем, чтобы они привезли долгожданные лакомства (аббат был поистине упрям), а также объявить племянникам о том, что он сам, если к весне война закончится, приедет в Пистойю и пробудет там год.
Однако год спустя, в марте 1712 года, мир еще не наступил, и, к огромному своему удивлению, я услышал из уст Атто слова раскаяния по поводу того, что двенадцать лет назад он способствовал избранию папой Альбани. Теперь он горевал о своем добром друге, покойном кардинале Буонвизи и даже попросил скопировать в Пистойе некоторые его письма и переслать ему, чтобы они сохранились для потомков.
– Если бы папой стал Буонвизи, – причитал он, – алеманы не угнетали бы Тоскану, а мир заключили бы еще несколько лет назад. Однако поскольку Господь решил покарать христианский мир, он призвал этого великого человека к себе за два месяца до избрания правящего понтифика, потому что будь Буонвизи тогда жив, папой наверняка стал бы он, а не Альбани, и я, вероятно, провел бы закат своей жизни в Риме, а не во Франции!
Как и обещал Палатино, война продолжала бушевать, народы беднели. И так будет продолжаться, пока разрушенная Европа не созреет для подготовленного дельцами мира. В их тисках оказался и аббат: выплаты его пенсии, как от короля, так и от Отель-де-Вилль, прекратились, и Атто вынужден был выплачивать тысячу франков за квартиру каждый месяц из своих сбережений.
Но такая возможность имелась не у всех. Бедность была настолько велика, что даже те люди, которых рекомендовала ему мадам Коннетабль, начали в конце концов вести себя как обманщики, к примеру некий месье Жамаль, внезапно выехавший из Парижа под фальшивым именем, чтобы не возвращать аббату занятые у него двести франков. К счастью, в дело тут же вмешалась мадам Колонна и выплатила долг.
И среди всего этого безобразия оказалось, что засахаренные апельсины, которые наконец-то выслали племянники, были украдены по дороге.
Единственным утешением для Атто служило то, что его недавно родившийся внучатый племянник, крестником которого стал великий герцог, очень понравился мадам Коннетабль, более того, напомнил ей одну из гипсовых кукол, которых делают в Лукке. И едва он получил новости от Марии Манчини, как на следующее же утро сидел в карете, направлявшейся в Версаль, чтобы в который раз умолять короля отпустить его в Пистойю.
В 1713 году у Атто было уже два внучатых племянника, однако его здоровье к тому времени не позволяло ему сделать даже одного-единственного шага по комнате, ни на что не опираясь, более того, он уже не мог даже пойти на мессу. Кроме того, он по-настоящему ослеп. И он неосторожно написал племяннику: «В конце концов меня постигло несчастье: я не могу ни читать, ни писать», что крайне возмутило и удивило родственников и даже великого герцога, которые полагали, что он слеп уже давно. Он возлагал большие надежды на своего друга, монсеньора Гаагского, который возвратил себе зрение в восемьдесят лет. Но с глазами Атто чуда так и не произошло.
Поскольку великий герцог догадывался о том, что Атто жить осталось недолго, он послал Доменико летом в Париж. Атто был очень слаб, но по-прежнему надеялся на чудо, которое позволит ему вернуться в Пистойю.
В этот, 1713 год, Франция достигла самой низкой точки своего развития: государственные финансы были в таком состоянии, что, по словам Мелани, и ста лет мира не хватит на то, чтобы оплатить долги короля. Все доходы империи были заложены, и опасались, что доходы Отель-де-Вилль приукрашены. Уже добрых два года не выплачивали пенсии, хотя на эти выплаты жила половина Франции. Тем временем Атто перевел все свое имущество в наличные деньги, не зная, чем платить за квартиру. И возвращение в Пистойю приобрело значение спасения in extremis,[111] поскольку, к счастью, у него еще были земли и дома.