— Сказали: «Освободите дом в течение ближайших дней, в противном случае начнем сносить его, когда вы будете находиться внутри».
— В их поведении нет ничего странного, тем более что нет того, кто мог бы остановить их.
— А что мы сделаем, Нура?
— Не знаю, мама.
Вновь воцарилось унылое молчание, которое ее мама нарушила, проговорив:
— Не хочу, чтобы нас вновь обескровили. Не хочу, чтобы твои маленькие братья выросли в палатках, как выросла я. И не хочу, чтобы вы погибли, Нура!
— Я тебя понимаю, мама.
— Поэтому мне думается, что они все-таки не осмелятся разрушить дом, если обнаружат, что мы находимся внутри.
Нура долго смотрела в лицо своей мамы, погребённое в тусклом ночном свете, потом сказала:
— Все равно, мама, у нас нет другого места, куда мы могли бы уйти.
Ее мама больше не произнесла ни слова, и Нура тоже молчала. Больше я их не слышал. Я сам тонул в мрачной тишине и медленно терялся во тьме сна.
Тьма сгущалась, пока я поднимался по лестнице. Я должен был дойти до верхнего этажа. Но, не доходя до конца, я увидел странное черное существо. Я не мог определить его пол! Оно сидело на лестничной площадке. Я не мог уяснить себе, было ли оно одето в черную одежду или тьма исходила из него самого. Оно сидело, словно ожидая меня, потому что как только я дошел до конца лестницы, оно сразу схватило край лестницы и упорно стало толкать ее, отделяя лестницу от площадки. Потом оно еще сильнее стало толкать лестницу, и я почувствовал, что падаю вниз. Я держался за ступеньки, но существо продолжало толкать, после чего лестница начала со страшным ускорением падать, и я падал вместе с ней.
Я проснулся, задыхаясь, как от быстрого бега, и голос Нуриной мамы звенел в моих ушах:
— Вставай. Вставай, сын мой!
Потом я почувствовал ее руку, которая трясла мое плечо. Я встал и сел на кровати, задыхаясь.
— Проходя мимо двери, я слышала, как ты стонал. Я вошла и увидела, как тело твое дрожало, будто ты мучился во сне.
— Да. Я падал вниз, — ответил я и постарался набрать побольше воздуха, так как чувствовал, что задыхась. Заря только занялась, и тьма еще растворялась в воздухе. Я испуганно подумал о том, что мои мучения продлятся, пока не начнется день. Но мне было неудобно показаться ущербным, и я произнес:
— Когда день займется и мир осветится, я покину вас и не стану больше мешать вам своим присутствием.
Услышав меня, Нурина мать, сидя на краю кровати, ответила мне:
— Не жди, что день займется, сын мой, ибо с началом дня ничего не изменится.
— Как?! Разве тьма не удаляется?
— Нет. Она только превращается в другую тьму — в дневную, которая позволяет нам видеть окружающее, но не удаляется из воздуха!
Я пораженно спросил:
— Значит, люди тут умирают, задыхаясь от тьмы?!
— Да. Но они сопротивляются.
Утром меня разбудили крики радости «загариды»[7]. Я прыгнул с постели и спросил Нуру:
— Откуда эта радость?
— Израильтяне выпустили нашего соседа из тюрьмы, — ответила мне Нура.
Значит, есть заключенные, которые выходят на свободу, и их матери и жены встречают их с загаридами и радостью. Значит, существует какая-то надежда, — подумал я, потом спросил Нуру:
— Как они его освободили?
— После того, как убили.
— Тогда почему родственники радуются?! — воскликнул я, обращаясь неизвестно к кому, ибо не думал, что кто-нибудь в силе ответить мне на этот вопрос. Но Нура ответила:
— Потому что он вышел из тюрьмы.
Потом Нура начала готовиться к участию в похоронах.
— Может, лучше тебе не выходить из дома, Нура?
— Так не полагается. Он наш сосед. Более того, мы привыкли провожать гробы погибших, даже если наши гробы последуют следом за ними.
Я посмотрел на ее маму. Она молчала, не произнеся ни слова. Но ее глаза сказали: «Это правда».
Я тоже решил участвовать в похоронах. Потом я собирался найти место, где мог бы жить, пока не прекратится осада лагеря. Я надеялся, что осада не продлится долго, как и предполагала Нурина мама:
— Всякий раз, когда они входят в лагерь, то убивают, насилуют, арестовывают людей и разрушают дома, а потом уходят. Два или три дня — и осада кончится.
Нура в это время молчала, потом посмотрела на меня: «Оставайся у нас». Не знаю, в самом ли деле ее глаза говорили это мне, или мне показалось. Я не знал, прочла ли она в глазах моих то, что я ответил ей: «Мне очень хочется остаться, Нура, но не потому, что мне больше негде остановиться, а потому, что я чувствую какие-то скрытые непонятные ощущения, которые говорят мне, чтобы я остался рядом с тобой».
7