— Придется разрешить, Бронислав Казимирович, — ответил Клюсс. — Запретить морякам в праздник ездить друг к другу было б неразумно. Будут ездить — будут пить. Так уж пусть лучше пьют у себя на борту, дома, так сказать. Только нужно, чтобы вахтенные и вступающие на вахту были трезвы, чтобы служба неслась как полагается.
— За команду я ручаюсь, Александр Иванович. Я сам с ними буду, а штурману поручим его матросов-алеутов.
— Хорошо, Бронислав Казимирович, быть посему. Нифонтов обеспечит праздник в кают-компании.
Ресторатор превзошел самого себя. И для офицеров и для команды были приготовлены одинаковые блюда. Столы были уставлены закусками, винами, подали отличный борщ, бульон с пирожками, жаркое, котлеты, ветчину, колбасу, сыр, компот, какао, чай с кексом — словом, всё, что могла желать душа моряка.
Поданный в конце обеда «зверобой» — сюрприз ресторатора — развязал языки. Заговорили о единении, сплоченности, будущей победе над беляками.
Когда почти всё было выпито, Беловеский направился в кают-компанию, но его остановил кочегар Ходулин. Он был изрядно навеселе.
— Товарищ штурман, разрешите на берег?
— Обращайтесь к старшему офицеру. Ведь вы же знаете, что увольнения не объявляли.
— Тогда я лучше пойду к комиссару.
— Лучше всего вам сначала лечь отдохнуть.
Ходулин, не ответив, ушел. Комиссар, однако, в город его не пустил. Разрешил только съездить на «Эривань» к приятелям.
После дополнительного угощения на «Эривани» Ходулин нетвердой походкой спустился по крутому трапу в сампан, благополучно добрался до берега и побрел по тропинке среди обрезков листовой стали. Тропинка вилась по территории судостроительного завода к улочке арсенала, зажатой между крытыми черепицей кирпичными стенами. Слева белели одноэтажные казармы китайского пехотного полка. Ходулин уже готов был повернуть к воротам в Наньдао, как заметил у каменной ограды часового. Молодой румяный китайский солдат, почти мальчик, в серой куртке и таких же шароварах сжимал в руках старую японскую винтовку. Блестящий штык-кинжал сверкал в лучах заходящего солнца. Часовой смотрел на подвыпившего матроса. Непроизвольно оба улыбнулись. Эта улыбка решила их судьбу.
Ходулин подумал, что часовой хороший парень и его следует поздравить с праздником. Он решительно повернул к нему и с приветливой улыбкой протянул обе руки. Но китайский солдат был трезв, а спина его ещё не забыла удары бамбуковых палок, которыми наказывают за нарушение устава. Он твердо помнил, что часовой не должен никого, кроме разводящего, подпускать к себе ближе пяти шагов. Улыбка исчезла с его побледневшего лица, он угрожающе вскинул винтовку и, выставив штык, отчаянно крикнул:
— Ба-цзоу цзинь![39]
Увидев сверкнувшую сталь оружия, Ходулин сначала опешил, но через мгновение пришел в ярость.
— Так вот ты какой! — взревел он, хватаясь обеими руками за винтовку и отводя штык в сторону. — Я к тебе с добром, а ты меня штыком!
С силой рванув к себе оружие, он выхватил его из рук часового, сунул штык под рельсы узкоколейки и сломал его пополам. Когда он швырнул винтовку на камни мостовой, часового уже не было: он бежал.
Несмотря на хмель, Ходулин сообразил, что ему следует попроворнее ретироваться: ведь он «снял» китайского часового! И он бросился бежать по пустынной кривой улочке к выходу из арсенала. Оглянувшись, увидел, что за ним гнались четверо солдат с винтовками. Но Ходулин был хорошим бегуном. Ещё несколько прыжков, и он будет за воротами арсенала. Но что это? Ворота поспешно закрывают и около них с ружьями на руку выстраиваются пятеро китайских солдат. «И это на одного безоружного кочегара!» — с горечью подумал он, сворачивая в какой-то дворик. У росшей там липы была привязана оседланная лошадь. Недолго думая, Ходулин с разбегу вскочил в седло и только тогда вспомнил, что забыл отвязать её. Но теперь было уже поздно: размахивая оружием, его преследователи вбегали уже во двор. «Всё равно из седла вы меня не возьмете», — подумал Ходулин и, дав шенкеля коню, стал колотить его каблуками. Перепуганный гунтер запрыгал вокруг дерева, угрожая копытами подбежавшим солдатам, а Ходулин, гарцуя, орал:
— Цюйба! Цюйба![40]
Но вдруг в его глазах все завертелось, к горлу подступила тошнота, и он повалился из седла на усыпанную песком площадку. Послушный конь сейчас же остановился. Ходулин не почувствовал, как китайские солдаты подняли его, перенесли в караульное помещение и положили на земляной пол.