А потом меня неожиданно пронзила боль, я корчился на земле, держась за ногу, глядя на кровь, струей бьющую из раны. Надо мной, ухмыляясь, стоял один из врагов. Он высоко поднял копье, готовясь добить меня. Я с отчаянием смотрел на него, и как ни старался, не мог и пальцем шевельнуть.
Он презрительно рассмеялся, острие копья опустилось вниз и тьма поглотила меня.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Солнце било мне в глаза, такое яркое, что на один краткий миг я поверил, что умер и очутился на небесах. Но, когда я сморгнул влагу с моих глаз и поднял руку, чтобы защитить их от света, мир медленно всплыл в поле зрения.
Я обнаружил, что лежу на узкой кровати в маленькой комнатке, чуть больше лошадиного стойла. Ставень был снят с узкого, как щель, окна и свет ослепительной полосой падал на побеленную стену. Должно быть, я проспал долго, потому что солнце стояло высоко, и все же я чувствовал себя усталым. В маленьком очаге потрескивал огонь. Рядом с кроватью стояло два табурета, на одном из них я увидел деревянную чашку. Больше в комнате ничего не было, никаких признаков моей кольчуги и щита, даже плаща и обуви.
Я не узнавал этого места. Последнее, что я помнил, это ночь, когда мы ехали по римской дороге к Эофервику. Я упал с седла, Уэйс ушел, а затем вернулся. Но что случилось потом, я не помнил. Я и не пытался вспоминать, но образы той ночи беспорядочно всплывали в мозгу и снова ускользали в темноту, прежде, чем я успевал к ним присмотреться.
Только битву я помнил отчетливо, единственное, что я предпочел бы забыть. Даже сейчас, лежа в кровати, я почти физически ощущал гром копыт подо мной. Я видел себя впереди отряда, когда мы мчались на англичан. И я помнил момент, когда меня ранили, короткий ожог, когда плоть была разорвана.
Моя нога. Я чувствовал тупую боль. Но моя голова была тяжелой, руки и ноги онемели от усталости, а во рту пересохло. Я закашлялся. Странный вкус задержался у меня на языке — похоже на кожу, подумал я, хотя никогда ее не ел.
Я боролся с простынями, в которые был завернут, как в кокон, и попытался стряхнуть тяжелое шерстяное одеяло. Моя голая кожа коснулась полотна; одежду забрали вместе со всем остальным, даже подштанников не оставили. Я попробовал нащупать мой крестик, думая, что могли забрать и его; к счастью, он был на месте.
Я потянулся за чашкой, но смог только коснуться ее пальцами, она со стуком упала на каменный пол, ее содержимое растеклось вокруг ножки табурета. Я выругался себе под нос и откинулся на подушку.
Сон вернулся, и я снова открыл глаза, по крайней мере, через час[8]. В комнате было по-прежнему светло, но солнце передвинулось и уже не било мне в глаза, так что я успел заметить, что дверь приоткрыта.
Рядом с кроватью стоял человек, наблюдя за мной. Он был крепко скроен и держался прямо. Его темные, тронутые сединой волосы, лежали на плечах, но подбородок был чисто выбрит. Свободная ряса священника поверх коричневых клетчатых штанов; зеленый, хорошо отшлифованный камень на кожаном ремешке висел на шее, играя на солнце. Его лицо с резкими морщинами у глаз и в углах рта было спокойно; он был значительно старше меня, но старым я бы его не назвал.
— Я вижу, ты уже не спишь, — сказал он с улыбкой. Он посмотрел вниз и увидел чашку на полу. — Я принесу немного вина.
Я промолчал, и он исчез за дверью. У него был заметный английский акцент, но все же он говорил со мной по-французски. Я вздрогнул. Что, если я попал в руки врага? Но тогда почему они оставили меня в живых и даже пытаются разговаривать со мной?
Англичанин вскоре вернулся с глиняным кувшином.
— Все будут рады узнать, что ты очнулся, — сказал он, прежде чем я открыл рот. — На самом деле, мы не знали, выживешь ли ты. Слава Богу, тебе лучше.
— Действительно, слава Богу, — подтвердил я. Мой голос был сиплым, в горле першило, и я поморщился.
Он поставил кувшин на один из табуретов, сел на другой и поднял чашку, налил вина и передал мне.
— Вот, — сказал он. — Выпей.
Я взял чашу одной рукой, стараясь не расплескать, и поднес к губам, давая сладкой жидкости задержаться на языке. Потом я проглотил и допил остальное.
Священник внимательно наблюдал за мной, и я вдруг подумал, что вино может быть отравлено. Хотя, если они собирались убить меня, то сделали бы это без всяких церемоний.
— Где я? — мое горло все еще болело, хотя и меньше, чем раньше. — Кто ты такой?
8
Здесь надо понимать всю приблизительность отсчета временных интервалов в Средние века. Анализ исторических документов показывает, что прежние представления о времени резко отличались от нынешних. К тому же до XIII–XIV веков приборы для измерения времени были чуть ли не предметами роскоши. Обычными для средневековой Европы были солнечные часы, песочные часы и клепсидры — водяные часы. Но солнечные часы были пригодны лишь в ясную погоду, а клепсидры оставались большой редкостью. В конце IX века н. э. для отсчета времени широко применялись свечи. Так, англосаксонский король Альфред Великий брал с собой в поездки свечи равной длины и приказывал сжигать их одну за другой. Такой отсчет времени применялся еще в XIII–XIV веках, например, при Карле V. Монахи ориентировались по количеству прочитанных ими страниц священных книг или псалмов. А ведь для астрономических наблюдений нужны часы с секундной стрелкой, но и после изобретения и распространения в Европе механических часов они долго не имели даже минутной стрелки.