— Вы женаты? — спросила женщина, принимая у меня масленку.
— Да, — ответил я. — Уже пять лет.
Капитан поднял глаза.
— А что вы собираетесь делать в Лондоне? — спросил он.
Я пустился в обстоятельные объяснения о том, что изучаю английский и хотел бы на нем писать. Чем дольше я говорил, тем туманнее и лживее казались мне самому мои россказни. У меня опять разгорелись щеки, и, помимо прочего, заложило нос.
— А в церковь вы часто ходите? — спросила женщина.
— Нет, вообще-то не очень, — ответил я. Мне хотелось сказать еще что-то покладистое. — Иногда, если кто-то из семьи женится или что-то в этом роде, в общем, так, иногда, — сказал я.
Капитан не среагировал сколько-нибудь заметно, но по лицу его жены прошла судорога, и на мгновение показалось, что она улыбается. Однако она всего лишь еще яростнее поджала губы.
— Как им Бог понадобится, вот тогда они в церковь идут, — сказала она, метнув повелительный взгляд на мужа.
— На этих вы не смотрите, — внезапно сказал он, махнув рукой в сторону кормы. Я не совсем понял, что он имеет в виду. — Стоит ли их слушать, вы уж сами решайте.
— Это уж, само собой, дело ваше, — сказала жена, однако глаза ее были прикованы к мужу.
— По мне, так хоть весь рейс там с ними просидите, — произнес тот, не глядя на меня.
Остаток ужина прошел в молчании.
— И всё в карты, и всё в карты, — сказала женщина, повернувшись ко мне. — Они там не за картами сидели?
— Нет, я ничего такого не заметил, — ответил я.
— Этого я им запретить не могу, — сказал капитан.
— Не знаю, можешь ты им это запретить или нет, — сказала жена, сложив руки на коленях. Она опять посмотрела на мужа, ожидая, что он что-нибудь ответит, но тот промолчал.
— Длань Господня над этим судном, — сказала она, наконец. — И что староста[27] Хоммес еще давеча говорил.
— Знаки гнева Божия, разве не повсюду их видно? — спросил капитан, пристально глядя на меня.
— Да, это правда, разумеется, — ответил я.
— Господь всякий день предостерегает нас, — продолжал он. — Потому как мы есть Господни ангелы.
— Этот штормовой нагон, — перехватила женщина, — он что же, ни с того ни с сего?
Я лишь смотрел на них честными глазами, но ничего не говорил. Капитан прочел следующую главу из Библии. После молитвы я еще немного посидел. Куртка моя была по-прежнему со мной. Теперь я мог отправиться в свою каюту, но, захоти я потом еще прогуляться, пришлось бы проходить через кают-компанию. Я поднялся на палубу, на четвереньках перебрался по лестнице на набережную и пошел в деревню. Магазины еще не закрылись, и я, купив конверт и писчую бумагу, завернул в кафе «Морская почта», взял стакан можжевеловой, написал коротенькое письмо домой, приобрел почтовую марку, которую из-за бешеного ветра пришлось извлекать из автомата с большими предосторожностями, и отправил письмо. Я решил как можно дольше находиться на берегу, чтобы по возвращении на борт немедленно отправиться в постель и не путаться ни у кого под ногами. Гулять по пирсу было нельзя из-за сильного ветра, так что я просто бесцельно побродил по округе. Вид домов и улочек, где было совершенно невозможно обнаружить ничего особенного, отчего-то подействовал на меня весьма гнетуще. Часам к восьми я вернулся на борт. В кают-компании находился только капитан. Во избежание недоразумений я поведал ему, что выходил прогуляться, и спросил, каковы шансы на выход в море.
— Может, и ночью, — отвечал тот. — Или рано утром. — На мгновение показалось, что он хотел бы поговорить, но тут его лицо вновь омрачилось, и он глянул на меня с недоверием, так что я быстро ретировался в каюту.
На корме еще долго играли на аккордеоне. После этого на судне воцарилась тишина. Стук по трапу возле моей каюты свидетельствовал о том, что капитан тоже отправился в постель. Я подумал было почитать, но не нашел в своем багаже ничего, что стоило бы труда. Кроме того, жидкий свет потолочной лампы превращал книги и вообще все, напечатанное на бумаге, в нечто нереальное и бесполезное. В борт судна с громким плеском билась вода, то и дело заглушаемая ревущими порывами ветра. Я мог быть уверен, что в моем распоряжении будет полсуток покоя, мне пока было больше нечего бояться, но в целом я совершенно не чувствовал, что напряжение оставило меня, что я в безопасности. Я по-прежнему сидел одетый на краю койки, уставясь в пол. Незнакомое помещение, в котором я находился, ветер, освещенные окна домов, слабо видневшихся вдалеке, на том берегу канала, где жили люди, которых я никогда не узнаю, звуки далеких судовых свистков — все указывало на загубленное существование, промотанную жизнь, и размышления об этом не могли привести ни к чему, — лишь вогнали бы в такую глубокую печаль, от которой пропадает даже охота дрочить. «Положеньице, — громко сказал я. — Какая поебень. Спать давай». Все также сидя на койке, я покачивался взад-вперед и тряс головой. «О Lord, wilst Thou not speak to my Conditions?»[28] — припомнилось мне. Я прислушался, но Господь не отозвался. Вместо этого вновь закружились привычные воспоминания, — всегда лишь отрепье, обрывки фраз, голоса, вздорные разглагольствования преподавателей, провинциальных дядюшек и тетушек, трещавших на диалекте, вожатых или мелких ремесленников, в полдень в саду ли, у садовой калитки, или в нижнем этаже дома, Бог знает. Тишина, что вдохновляет.[29] Лица тоже, много, они всплывали из глубины, искаженные злобой, определенно что-то доказывающие, правда, при этом не издающие звуков. На сей раз, хвала Всевышнему, явились только мертвецы, навсегда лишенные голоса, — никогда больше не станут они досаждать мне своими словесными вывертами и ничтожными умствованиями, — это давало мне некоторое утешение. Среди них было и лицо мальчика из летнего лагеря, — вечером в палатке, лет двадцать назад, он перед сном читал вслух книгу, в которой было сказано, что некоторые звезды находятся так далеко от нас, что свету их требуется тысячи лет, чтобы достичь Земли, — и после того, как задули лампу и ушел вожатый, его немедленно отдубасили, а потом в немецком лагере забили насмерть, — я помню, что читал какое-то сообщение или упоминание об этом. Господь посылает нам знаки и предостережения — может, это и вправду так.