Веселая книга

На слабых никто в том краю не посмеет напасть,
Жестоким глупцам в том краю не достанется власть.

По этому полю ферзем не пройти тебе вкось,
Расстанься же с ложью скорей, лицемерие брось.

Злословие мстит за себя, оно свяжет узлом
Того, кто за все и повсюду платил только злом.

От горя ли стонешь ты здесь, иль от счастья молчишь,
В земной этой жизни всегда ты оковы влачишь.

Пройди одиноким и гордым свой жизненный путь,
Как жадная муха к столу не пытайся прильнуть.

Людей сторонись, правоты в их стремлениях ист.
Лежи, как мертвец, на боку, отвернувшись к стене.

Ведь если ты в угол забросил свой лук, то едва ль
У этого лука хоть раз зазвенит тетива.

Ничтожны все блага мирские, о них не радей,
Отторгни от мира себя и уйди от людей.

Пускай не смутит твою душу красавицы взор,
Пусть вместе со славой тебя не настигнет позор.

Не стоит жениться, чтоб знать об измене жены.
Молитвы трусливых всевышнему вряд ли нужны.

Положат богатства твои на холодный твой прах.
Презревший заботы мирские всегда будет прав.

Блажен тот, кто славы лишен, кто без имени жил,
Кто радости мира презрел, кто от жизни бежит.

Не стоит страданий твоих этот призрачный мир,
Не стоит печали твоей самый сладостный пир.

Ведь мир как пустыня, песок — позади, впереди.
Ведь мир как разграбленный город — добычи не жди.

Одни переход по пустыне свершить нам дано,
Еще далеко до конца, но без сил ты давно.

Не видно предела пустыни, и нет в ней дорог.
Никто перейти ее всю ухитриться не смог.

Бредем мы бесцельно по ней, неизвестно куда,
И вечно мерещится нам за песками вода.

Пусть много сокровищ везешь ты, пусть грозен твой вид,
Ты все же познаешь в дороге немало обид.

Пускай твое имя — Джамшид или даже Хосров[167],
Пускай в окруженье рабов ты могуч и суров,

Не встретишь попутчика ты, уходя в мир иной,
Не много сокровищ утащишь в мешке за спиной.

Прекрасно сказал нам об этом и сам Низами,
Прочти эти строки его, их значенье пойми:

«Богатство, власть, жена и дети Нужны тебе на этом свете.
На тот — и бедный и богатый Уйдет один, без провожатых».

Все бренно. Не вечно мы будем красавиц ласкать.
Любого при мысли об этом охватит тоска.

Когда аромат тебе дарит нежнейший нарцисс,
Когда гиацинты опутают весь кипарис,

Когда он лицо наконец открывает тебе, —
Не хочется думать тогда о жестокой судьбе.

Румянцем ланит ты любуешься, взлетом бровей,
Капризные губы манят тебя, волны кудрей…

Но помни — пустыня вокруг. Это только мираж.
И путников с верной дороги сбивал он не раз.

Так будь непреклонен всегда, как пристало мужам,
Не верь вероломному небу, его миражам.

И знай, его козням коварным не будет числа.
Одна только твердость тебя от соблазнов спасла б.

Один человек потихоньку к мобеду[168] пришел
И старца о небе спросил, о причине всех зол.

«О небе, — ответил мудрен, — что синеет вдали,
Что вечно вращается медленно подле земли,

Никто не сумел до сих пор ничего разузнать,
И гласа небес никому не пришлось услыхать.

Известно лишь то, что оно нам несчастьем грозит,
Что кажется синим оно и вдали и вблизи.

За эту завесу уму заглянуть не дано,
В стене этой дверь не найдешь, не прорубишь окно.

Стоит оно вечно над нами, как синий чертог,
Небесного света на нас изливая поток.

Достичь его тверди упругой грешно и хотеть.
На крыльях души нам к нему лишь дано улететь.

Лишь снизу глядеть мы должны в небосвод голубой.
Бессильны здесь знанья любые и разум любой.

На всем, что под небом ютится, есть неба печать,
И, чтоб не гневить его зря, лучше нам помолчать».

Совету мобеда решил я последовать сам,
Решил я речами своими не злить небеса.

Надейся на бога, Обейд, и почаще молись,
И меньше глядеть постарайся в небесную высь.

Нет в мире законов единых, все зыбко кругом,
Кто был тебе другом надежным, вдруг станет врагом.

Кто знает начало всего? Кто отыщет конец?
Догоним ли истину мы иль загоним коней?

Напрасно не мудрствуй, живи и советам внемли,
И мир, хоть он полон загадками, зря не хули.

Любовь и обман неразлучны, ты помни о том,
Не то над собою ты будешь смеяться потом.

Уйди же скорее, Обейд, от земной суеты.
Пора и к рассказу вернуться. Сбиваешься ты.