Сы переменилась в лице, молча взяла свои ведра и пошла к дому. Первым делом она рассказала обо всем мужу, а затем и свекру. Выходит, эта тварь по ночам тайком шляется по чужим червоводням? Как можно такое терпеть! Тун-бао рассвирепел, позвал А-до и потребовал объяснений. Однако парень уверял, что никакой Хэ-хуа не видел, не иначе как Лю-бао бесы приснились. Тогда Тун-бао сам пошел к девушке, и она рассказала ему все, что видела. Не зная, кому верить, старик бросился в червоводню и стал пристально разглядывать свои «сокровища». Они были по-прежнему крепкими и здоровыми. Значит, их не сглазили.
И все же радость была омрачена. Никто в доме Тун-бао и мысли не допускал, что девушка говорит неправду. Они лишь старались утешить себя тем, что эта бесстыжая Хэ-хуа просто хотела полюбезничать с А-до. Вдруг Тун-бао вспомнил, что на головке чеснока появилось всего несколько росточков. Да, неизвестно, что сулит будущее. Пока все идет благополучно. Вон сколько листьев сгрызли «сокровища»! Правда, слабые червячки иногда засыхают… Но об этом лучше не думать, а то и впрямь беду навлечешь.
У «сокровищ» начался «подъем», и семья Тун-бао окончательно потеряла покой. Ни денег, ни сил больше не было, а окупится ли это все, кто знает? И все же они продолжали усердно трудиться, не теряя надежды. Вокруг коконника из камышовых циновок соорудили шалаш, под него поставили жаровню. А-сы и все остальные места себе не находили от волнения: то с одной стороны подойдут к шалашу, то с другой сядут, приложат уши к циновкам и с трепетом слушают, стараясь уловить знакомый звук «сесо… сесо…»,[32] услышат и засмеются от счастья. Но только все стихает, одолевает тревога. Заглянуть внутрь никто не осмеливался. Вдруг на поднятые вверх лица упала капля,[33] другая, третья… Вот радость-то! Ощущение малоприятное, но пусть капает, они потерпят! А-до не раз тайком отгибал край циновки и заглядывал внутрь, Сяо-бао это заметил, дернул его за одежду и спросил, появились ли уже коконы. Вместо ответа А-до показал ему язык и подмигнул.
Через три дня после «подъема» погасили огонь. Теперь и Сы данян не удержалась, тихонько отвернув циновку, заглянула в шалаш. Сердце ее гулко застучало. Все было бело, словно снегом покрыто, даже рисовой соломы не видать. Впервые в жизни Сы видела такие чудесные коконы! Все так и сияли от счастья. Теперь можно было не тревожиться. Есть все же совесть у «сокровищ», не зря сожрали они столько тутовых листьев, которые по четыре юаня дань стоят. Не напрасно вся семья целый месяц недоедала и недосыпала. Поистине, на все воля Владыки неба.
Счастливым смехом наполнились дома крестьян, не одному Тун-бао повезло. Наверняка их деревушку нынче приняла в опеку сама Покровительница шелководства.[34] Почти все тридцать семей собрали коконов на семьдесят – восемьдесят процентов. Однако Тун-бао их превзошел – его семья собрала процентов на сто двадцать – сто тридцать.
У речки и на рисовом току снова стало людно. За последний месяц крестьяне сильно отощали, говорили сипло, мешки под глазами увеличились, зато бодрости было хоть отбавляй. Перебирая в памяти все, что пришлось пережить за этот месяц самоотверженной борьбы, женщины в мечтах уже видели груды белых, как снег, серебряных монет. Первым делом они выкупят из закладной лавки весеннюю и летнюю одежду, а в праздник дуаньян[35] можно будет полакомиться окунем. Прохаживались насчет А-до и Хэ-хуа. Лю-бао каждому твердила: «Совсем стыд потеряла, прямо домой является!» Мужчины отвечали на ее слова грубым смехом, женщины шептали молитвы и тихонько ругались. Семье Тун-бао завидовали, ее удачу объясняли покровительством Бодисатвы[36] и чудодейственной силой предков.
Наступили «лан шаньтоу» и «ван шаньтоу».[37] В эти дни полагается навещать родных и друзей. По этому случаю приехал в гости со своим сынишкой А-цзю сват Тун-бао, Чжан Цай-фа. Каких только подарков они не навезли: и мягкого печенья, и тонкой лапши, и слив, и японской мушмулы, и соленой рыбы. Сяо-бао был вне себя от радости, как собачонка при виде снега.
Тун-бао повел свата к реке, и там они уселись под ивой.
– Ты коконы продашь? Или сами будете разматывать? – поинтересовался сват.
Чжан Цай-фа был мастером рассказывать всякие занятные истории. Он частенько ходил к храму бога-хранителя города, где на площади выступали сказители; от них старик и наслушался этих историй и знал чуть ли не наизусть эпизоды из романа времен Суйской[38] и Таиской[39] династий, в особенности о «мятежах восемнадцати князей и семидесяти двух повстанцах»,[40] а также о Чэн Яо-цзине,[41] который продавал дрова и спекулировал контрабандной солью, а позднее выступил с мятежниками из крепости Ваган.
32
Едва до гусениц в «шалаше» доходит тепло, они начинают ползти вверх по пучкам рисовой соломы, издавая звук «сесо». Это означает, что настал срок прясть коконы. Некоторые гусеницы – слабые, нездоровые – не могут ползти и, как правило, прясть коконы не способны.
33
Говорят, что у гусениц, перед тем как они начинают вить коконы, выделяется желтая жидкость.
34
Имеется в виду Лэй-цзу – супруга одного из первопредков китайцев, мифического Хуан-ди (Желтого императора), который, как утверждает историческая традиция, правил в XXVII–XXVI вв. до н. э. По преданию, Лэй-цзу первая в Китае занималась разведением шелкопрядов.
35
Дуаньян (дуаньцзе, дуаньуцзе) – праздник лета, который отмечался пятого числа пятого месяца по лунному календарю. Его называют также праздником дракона. В этот день в воду бросали сладкий рис или гаолян, обернутый в листья тростника или лотоса, чтобы задобрить царя-дракона, повелителя водной стихии, почитаемого в народной религии как подателя влаги на поля и защитника посевов от всякого рода стихийных бедствий.
36
Бодисатва (по-китайски: пуса) – по буддийским верованиям, обладал способностью в результате своих религиозных заслуг стать Буддой, то есть погрузиться в нирвану, но оставался в мире живых существ и помогал им.
37
«Лан шаньтоу» начинается через день после того, как тушат жаровни. Коконы к тому времени уже свиты, и шалаши из тростниковых циновок снимают. «Ван шаньтоу» значит: «нанести визит, чтобы справиться о здоровье, пожелать счастья». Во время «ван шаньтоу» преподносятся подарки.
40
Имеется в виду роман Чу Жэнь-хо (XVII в.) «Суй-Тан яньи», написанный на основе исторических сочинений и танских и сунских повестей чуаньци. В романе, состоящем из ста глав, воссоздаются картины дворцовой жизни при суйском императоре Ян-ди (605–617) и танском императоре Сюань-цзу (712–756). В романе рассказывается также о последних годах правления династии Суй, о приведших к ее гибели мятежах военачальников против императора Ян-ди.