— Дулгалах я тебе еще осенью отдал, Егордан, — подал голос Федор Веселов.
— Вот как ты «отдал»! — и Егордан протянул в сторону Федора кукиш. — Это ты, собака, тогда разнюхал, что скоро наши придут, а к зиме обратно потребовал: думал, что наших зимой не будет. А они — вот они!
— Кукиш, наверное, показывает, — вслух соображает Федор.
— Верно! Угадал! — подтвердило несколько голосов.
— Кукиш показывает и собакой обзывает, а ведь собрание для всех радостное, — печалился Федор.
— Радость, да не твоя… — не унимался Егордан.
Долго шумел торжествующий народ. Люди выступали и, забывая о том, что они «держат речь», начинали с кем-нибудь спорить. А то вдруг кто-нибудь вскакивал, грозил кому-то кулаком и, перебивая очередного оратора, занимал его место. Из общего гула вырывались отдельные слова: «Землю!.. Народ… Ленин…»
Только к ночи был разрешен вопрос о земле: постановили перед сенокосом выбрать земельных уполномоченных, которые определят количество и категории ведомственных[8] земель по всему наслегу. А тогда уже можно будет правильно распределить землю по душам.
Быстро выбрали наслежный ревком во главе с Афанасом. В ревком вошли Найын, Эрдэлир и другие бедняки. Секретарем избрали Луку Губастого, несмотря на то, что Найын отчаянно кричал:
— Не надо нам Луку, пьяницу и байского сынка!..
Но тут раздумывать не пришлось: грамотный.
…Испокон веков тихий отдаленный наслег заволновался, зашумел, словно река в половодье.
Гнет богачей, проценты, тяжкая кабала — все это оказалось не божеским решением и не жребием, от века павшим на землю. Все это можно было уничтожить дружными усилиями трудового народа.
Накопившиеся в сердцах обиды и горечь вспыхнули пламенем гнева.
По наслегу поползли различные слухи. Говорили, что члены улусного ревкома обыскивают дома и находят спрятанное добро и оружие. Стали поговаривать, что Афанас Матвеев тоже имеет разрешение на обыск талбинских баев. Секретарь наслежного ревкома Лука носился из края в край наслега, грозил тюрьмой и расстрелом всем, кто шептался об обысках и арестах богачей.
— Советская власть никого не обижает! — орал он. — Перед советской властью все равны!
Но однажды ночью баи свезли свои сундуки в тайгу, а масло и мясо зарыли. Обильный снег плотно укрыл все ямы и следы, и никто не узнал бы об этом, не случись маленькое происшествие.
Как-то вечером со двора Лягляриных убежал коротконогий бычок. Вернулся он поздно.
Утром всполошилась вся семья. Бычок заболел. Он лежал с раздутым животом, беспомощно раскинув свои короткие ноги.
Егордан спешно вымыл старую медную икону, потом схватил старого, облезлого петуха и вырвал у него из хвоста несколько больших перьев. Отчаянно кричавший и бившийся петух долго не мог угомониться, он все носился по хотону, перелетал из угла в угол. Петух был одинок и заведен только для охраны жилища от мелких бесов, которые, как считалось, очень боятся петушиного крика.
Напуганный всей этой суматохой, бычок резко дернулся и вдруг… брызнул из-под хвоста огромной кучей разбухшего зерна. Люди стояли, разинув рты от ужаса и удивления.
— Тише! — сказал наконец Егордан. — Удивительное дело! Откуда зерно? Кто же это накормил его? Тише!..
Не успели Ляглярины опомниться, как в хотон вошла сердитая старуха Мавра. Увидев бычка и кучу разбухшего зерна, она с криком накинулась на Егордана:
— У тебя, видно, скота так много, что ты зимой быка в лес выгоняешь!
— А кто его выгонял? Сам убежал со двора, — оправдывался Егордан.
— Твой бычок сожрал в лесу наше зерно. Чем ты заплатишь за двадцать пудов хлеба? — свирепела старуха.
— Какой хлеб? — спросил Никита.
— А ты не чеши языком, сопляк, я не с тобой разговариваю! Накормили быка моим хлебом и прикидываетесь незнайками! Идите поглядите и порадуйтесь!
Только теперь поняли Ляглярины, что случилось.
— Зачем же ты держала свое зерно в тайге? — спросил Егордан.
— Урод! Я его там хранила!
— Почему же ты, Мавра, хранила хлеб в лесу? Разве не было места в амбаре? — вмешалась в разговор Федосья.
— Дура, — оборвала ее Мавра. — Только тебе одной неизвестно, что теперь на амбар надеяться нечего.
Оскорбленный за мать, Никита вспыхнул:
— Из-за того, что вы, богачи, прячете хлеб от советской власти, должен пропадать наш бычок! Так и знай: если бычок подохнет, ты сама заплатишь нам за него. А еще мать мою обзываешь дурой! Сейчас не царская и не колчаковская власть… Как хотите, я пошел в ревком, к Афанасу…