К тому времени уже значительно сжалось кольцо окружения внутри города. Жизненное пространство вожаков фашизма, замахивавшихся на весь мир, занимало теперь лишь узкую, шириной 2–5 километров, полоску, протянувшуюся с востока на запад на 16 километров. Вся эта территория простреливалась огнем наших частей. Расплата за кровавые зверства фашистов приближалась. Это было предельно ясно и Гитлеру, и его генералитету. 27 апреля начальник штаба верховного главнокомандования Кейтель послал телеграмму, в которой напоминал войскам, что «битва за Берлин достигла наивысшего напряжения», и призывал «спасти положение фюрера»[35].
Однако это были иллюзии, в которые уже никто не верил. Все понимали, что конец коричневой империи близок.
С чердака дома, где разместился передовой командный пункт армии, хорошо просматривались ближайшие кварталы. Поочередно из полуоткрытого решетчатого окна мы с Берзариным рассматривали в полевые бинокли панораму города. Брезжил рассвет, низко плыли тучи. Впереди — багровое зарево пожаров.
Наши войска не спят. Эшелоны частей сменяются. Одни отходят в ближайший тыл, отдыхают, приводят себя в порядок, пополняют боеприпасы, другие выходят на передний край. Бои непрерывно продолжаются. Изредка небо молниями прорезают трассы эрэсов. Не смолкает артиллерийская канонада. Воины штурмуют очередной опорный пункт противника.
Позади послышались чьи-то шаги. Невысокого роста, но ладный и коренастый, гвардии капитан И. П. Донин подходит к нам, представляется и рапортует:
— Докладываю по приказанию генерал-майора Кущева. Из сто восьмидесятого полка шестидесятой гвардейской дивизии доставлен пленный гауптман. Сейчас его допрашивает офицер из нашего разведотдела. В портфеле пленного обнаружена карта Берлина с нанесенной обстановкой одного из наиболее укрепленных участков «Цитадели»...
Командарм встрепенулся. Ведь этот участок — сердцевина центра Берлина — в полосе нашей армии. Мы тут же спустились вниз. В одной из комнат подвального помещения шел допрос. Перед старшим помощником начальника разведотдела армии сидел одутловатый, во френче с регалиями гауптман. Сбоку пристроилась девушка-переводчица.
Увидев нас, подполковник стремительно поднялся, и почти одновременно с ним вскочил и повернулся к нам, щелкнув каблуками, гитлеровский офицер. Разведчик коротко доложил о показаниях военнопленного.
— Понимает ли гауптман положение фашистской армии на данный момент или еще верит в «чудо-оружие», которое Гитлер обещал? — спросил командарм.
— Вроде понимает... Во всяком случае, пытается создать у нас впечатление, что говорит как на духу. Кое-что сказал, но все ли? Проклинает Гитлера и все интересуется, как с ним поступят... Говорит, что занимался артснабжением. Это подтверждают и его документы. Шел на один из участков обороны уточнить положение с боеприпасами.
— Понятно, — сказал Берзарин. — А теперь отложите в сторону карту пленного и на несколько минут забудьте о ней. Дайте ему чистый план Берлина, пусть нанесет на него все, что известно о характере обороны «Цитадели», огневых позициях артиллерии.
В комнату вошел начальник оперативного отдела штаба армии полковник С. П. Петров. Он сообщил, что офицер связи из штаба фронта доставил на имя командарма срочный пакет. Они вышли.
Через некоторое время, чтобы создать нашему офицеру разведотдела спокойную обстановку для допроса, вышел вместе с начальником политотдела армии генерал-майором Е. Е. Кощеевым и я. Мы решили побеседовать с гитлеровским офицером позже. Нас интересовал характер последних указаний войскам Гитлера и командования вермахта, настроения в берлинском гарнизоне. Ведь в то время обстановка быстро менялась, а каждый лишний день вооруженной борьбы — это потоки крови советских людей.
Основания для таких расспросов военнопленного — а он, надо полагать, многое знал — у нас были, и особенно после того, как из полка, наступавшего вдоль Франкфуртер-аллее, доложили о повешенных на балконах трех солдатах и одном офицере с табличками на груди: «Он не верил Гитлеру», «Так будет со всеми, кто предаст фюрера», «Распространял панические слухи». В политотдел армии офицеры доставили несколько листовок за подписью Геббельса, в которых после каждого требования к немецким войскам и населению было написано: «За невыполнение — смерть!»