— Давай гроши!
— Какие?
— За погрузку. Мы баржу погрузили.
— А я?
— Тебе положено, ты шкипер.
— За вас положено грузить, да?!
Застопорил лебедку, отступаю по борту. Бежать-то некуда, трап выдернут, и под рукой ничего. Заскочил к каюте, а там жена, дети — напугаешь… Все, остановка! Схватил лом с пожарного щита:
— А ну, подходи! Кто первый?! — Как пошел их гонять по барже, все за борт попрыгали.
— Ай, не врешь ли?
— Во! — Балда снял с лысины кепку и перекрестился. — Утонуть на месте! Я ведь не Феня.
Каютка на наливной барже у Тимы-отца маленькая, аккуратная, всегда чистая — такая же, как и он сам. Он никогда не жалуется на работу, на жизнь, не ругает нашего брата — механиков и диспетчеров. Всегда приветлив, дружелюбен. Бывать у него — одно удовольствие.
Мы сидим с ним в рубке, плотно закрыли двери и смотрим на голые берега. Льду на реке еще нет, но ветер резок, дали к вечеру засинели, предвещая на завтра мороз или снег. Уже пролетела рекой перелетная птица: прошли вышиной в глухие ночи гуси, растаяли у горизонта сегодня ввечеру последние утиные косяки. Теперь уж нечего ждать на реке. Зима скоро. И Тиму ведут на зимовку. Он рад, что скоро будет в затоне, и поэтому особенно словоохотлив. Ему можно бы, конечно, сидеть и в каюте, в тепле, а не здесь, наверху, где дует во все щели, да и капитан на буксирном катере опытный и плыть не так уж далеко…
Но Тима не уходит. Он сидит на высоком раскладном стуле, неотрывно следит за буксиром и не выпускает из рук штурвала.
— А как же! Потрафлять ему надо, ведь тяжело одному-то, ветер вон прижимает, — говорит он, разумея капитана катера, который тащит нас.
Тима — старатель, работник, хозяйственник. Во всем любит точность, порядок. Глаз у него зоркий, а дельные руки не знают покоя. Вот и сейчас он уже наполовину готов к зимовке: все, что можно, прибрал, вычистил, ремонтную ведомость написал и даже тетрадочку эту обложил газеткой.
Немножко смешно на него смотреть, как он сосредоточенно сжал губы и выставил вперед заостренный нос, будто принюхивается к фарватеру. Баржа идет на буксире послушно, плавно, как по маслу, хотя ветер посвистывает в антенне, гонит осеннюю дробную волну, задувает к нам в щели. У нас одно занятие — беседа. Мало ли о чем может идти речь, когда плывешь в затон да еще не своим ходом, а на буксире и в рубке — всего-навсего двое.
Разговор о Балде зашел сам по себе, потому как проходили мы мимо лесозавода, возле которого и стояла под погрузкой его баржа. Наверное, Балда грузился тоже в последний раз.
— А он капитан. Капитан, капитан!.. — оживляется Тима. — Это точно, Арсеньич. Боек только, а то бы и теперь плавал. Ведь раз что учудил. На водомете тогда он работал, ма-аленький катеришко-то. За запань заперли его, лес размолевывать там. Все ночевать в затон бегут, а ему нельзя, дежурить надо, да и с утра чуть свет опять козлы[2] разбирать. Уж так и этак вертелся он — просился у начальника рейда. Никак! Держат его там почти месяц… Работал хорошо, вот и не отпускали. Как-то версты за три был он от запани, отжимал от песков лес-то. Смотрит, вроде главный инженер треста берегом идет. Любил тот пешком ходить; бывало, верст десять-пятнадцать отмашет. Идет себе с палочкой. Все выглядит не спеша, а потом нашему начальству и даст перцу. Вот и тут, видно, шел так-то. Махнул Балде, повез тот его вниз по реке. До запани доехали — все, вылезает. Дальше, говорит, на другом катере поеду, вали обратно, тут боны, не проедешь.
— А сейчас попросим, отведут в сторону, пропустят. Сейчас, Павел Андреич… — говорит Балда-то. Он знает, куда ему надо.
— Ничего не нужно, сказано, — езжай, и все! Я до затона доберусь без тебя.
Вылез, пошел пешком. Так ведь он что учудил, — Тима захихикал, покачал головой. — Разбежался да со всего лету через бон и перемахнул. Мог бы застрять, но бон-то старый, ослиз в воде-то. Он, как по мылу, и съехал с него. Подлетает и дверь нараспашку.
— Павел Андреич, садитесь, подвезу!
— Это что такое?! Ты как? По воздуху?..
— А я через бон, Павел Андреич.
— Перепрыгнул?
— Ага, перелетел. Садитесь, Павел Андреич, теперь уж все равно. Подвезу.
Ладно, сел он к нему. Молчит. В затон приплыли, командует:
— Пошли со мной!
Как в контору ступил — сразу к машинистке: «Печатайте приказ». Выговор ему влепил и бумажку тут же в руки под роспись дал. А теперь, говорит, давай обратно. Хватит, заработал.