Стоит самая середина лета — двадцатые числа июня. Даже здесь, на севере Камчатки, теплое, ласковое время. Каждый вечер, оставив на берегу свои невода, мы лежим вокруг костра, ужинаем, прислушиваемся к глухим ударам волн о галечный берег косы. Подкатываясь к берегу, волны обволакиваются белой кипящей гривой и с такой настойчивостью ухают в нашу узкую полоску земли, что мы их слышим даже ночью, во сне.
Неожиданно все изменилось. Перед самым выходом в море у нас назначается звеньевым Девяткин. Приезжал инженер лова Кожин, беседовал с бригадиром Гнездовым, и звеньевой наш Егорушка был от своей должности отстранен. Точных причин этому мы не знали, однако догадывались. Не любил Егорушку сам Гнездов за его суетливость, но еще больше он не нравился, говорили, Кожину. Мы были этим возмущены, особенно приезжие, так как Егорушка нам нравился своей легкостью в деле и в обращении. Но другие рыбаки, коренные жители Ивашки, загадочно молчали. От всего этого тяжело стало в нашем звене, да и не только в звене, а и во всей бригаде. Выходить в море с таким настроением не годилось. Все видели, что оба звеньевых (Егорушка и Девяткин) теперь враждебно относятся друг к другу. Егорушка в работе забывался и по привычке командовал всеми, а Девяткин, будучи лет на двенадцать моложе Егорушки, переживал это болезненно.
Один Николай Попов будто не замечал ничего. Шил, вязал, размечал дель[8] — все это с шуткой, частушкой, прибауткой…
Однажды, когда мы подвязывали грузила, раздался возмущенный голос Девяткина:
— Это кто тут так наплел?.. Кто, я спрашиваю?
Все молчали. Наконец Ставинский, на которого почему-то смотрел Девяткин, сказал:
— Попов там привязывал…
— Это разве узел? В море его в два счета размочалит! Ты, что ли, Попов?.. Перевязывай иди!
— Суто такое? — насмешливо переспросил Попов. У него была такая манера — подражать корякам в разговоре. — Тавай путем посмотреть. — И он подошел к нижней подборе невода.
— Это узел? — сунул ему Девяткин зажатую в руке подбору.
— Да! А может, развяжешь? — в свою очередь спросил Попов.
Девяткин не ответил, а Николай спокойно продолжал:
— Вот и плохо, что нынче не делают экзамена рыбакам. Раньше как… Не умеешь узлы вязать — в бригаду не пустят. Тогда порядок был! Если хочешь знать, так это самый прочный узел — японский! Сгниет, а не развяжется! Если «самурая» затянул — больше не заглядывай. — И он с достоинством вернулся на свое место.
Потом он нам показывал много узлов, и всякий перекур мы учились на каболке[9] вязать их. Каких только узлов не было! Прямой узел, простой крюк и двойной, удавка и щегол, калмыцкий, боцманский, японский… Был даже «бабий задумчивый».
Выходили в море ночью, по приливу. Мешки и невода были погружены заранее, поэтому мы только попрыгали с пирса на плашкоут и разбрелись кто куда, чтобы добрать прерванный сон.
Светало. Серо, мглисто было вокруг — и на море, и на ближнем очень низком плоском берегу. Вот тут, возле этого продуваемого берега, и суждено было нам обосноваться на жизнь и работу. Но сначала надо было поставить невода, потому что и жить мы должны были в буквальном смысле на неводах.
Я до сих пор удивляюсь, как никого из нас не покалечило, не утащило вместе с неводом на морское дно. Выставить невод в открытом море — большое искусство. Особенно это искусство требуется от капитана катера: ведь это он должен по мысленным линиям выставить в море костяк невода из тросов, державшихся на якорях и поплавках. А потом уж на эти тросы будет навешиваться сама дель невода. Наш капитан Джибов командовал лихо. Весь день он стоял на мостике с трубкой, и весь день она у него гасла, потому что он непрестанно кричал.
Матросы у него бегали бегом: и молодой сильный Коля, и пожилой уже, с морщинистым лицом Ряховский. Они исполняли и свои матросские дела по катеру, и нам помогали. Весь день качало, весь день, с трудом удерживаясь на ногах, мы кидали мешки с песком с плашкоута на катер, по восемь штук в ряд привязывали их к двум тросам, лежащим на досках. Катер летел полным ходом, со свистом мелькали с палубы кольца тросов, бригадир рубил рукой воздух: «Пошел!» И мы, дико враз рявкнув, сбрасывали шестнадцать мешков за борт. Брызги взлетали у нас над головами, катер, вздрогнув, стремился дальше, а мы как бы шутя подкидывали и привязывали новую партию мешков. Почему-то мешки эти, которые с трудом мы перетаскивали на берегу в паре, теперь не казались тяжелыми, мы их кидали даже в одиночку. Уставали так, что валились прямо на палубе.