Костер уже умирал, а вокруг, раскинувшись на кедровых лапах, спали мои ребята. Одни на всем острове, окруженные штормовым морем, они лежали под тихой ясной луной, и лица их были торжественны и спокойны. Ненужные ружья валялись рядом. Какие сны тревожили теперь рыбацкие души? Что им могло сниться после штормового моря? Я полюбовался на них, выкатил из огня раскрасневшиеся банки, в которых давно выкипела вода на чай, подбросил в огонь и прилег рядом. И снова волна счастья накатила на меня…
Была, должно быть, полночь, но для меня время не существовало: была вечность вокруг и миг моей жизни. Мне было так хорошо, что я боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть это призрачное лунное настроение. Боялся разбудить и их, потому что они тоже были счастливы. А может, мне это казалось только… «Но неужели всю жизнь так… Неужели счастье родится только на несчастье, покой и отдых на усталости, любовь на ненависти?.. Или это только удел молодости?..» Я вспомнил наши последние дни в море. Ведь были, были они — эти туманные благостные деньки! На заходе солнца бежали мы с полными трюмами к плавбазе. Рыба была еще живая, крупная, весь сейнер, заваленный ею, мокро, тускло блестел — негде ступить, поэтому все сидели в рубке, ходили только на камбуз по широкой толстой доске, брошенной прямо на мягкие головы трески. В такие дни все делали бегом, с шуткой, не чуя усталости. А как только освобождались от рыбы, не дожидаясь утра, бежали от плавбазы опять в море. Ранние чайки благодарно собирались вокруг нас и следили за неводом с той же уверенностью, что и мы.
А потом пошла полоса неудач. День за днем по двенадцать — четырнадцать раз кряду мы вытаскивали обидные пустыри[11], потом зацепились за грунт — надорвали все крыло до самой мотни — потом намотали ваер[12] на винт. И пошло… Пока не накрыл шторм. Но едва пришли, потянуло нас в тундру. Не сиделось нам, как тем чайкам за укромной косой. Теперь, судя по всему, нам надо идти на базу и встать на зимний ремонт. Но последнее слово за капитаном.
Через полчаса мы спешили ночной тундрой к своему сейнеру.
— На медведя не наступи! — смеялись над Борисом, идущим впереди всех. Боцман, забегая вперед, заглядывал капитану в глаза, спрашивал:
— Как думаешь, с утра в замёт, а?
— Должно стихнуть, — мечтательно взглядывал тот на луну. Пыхтел трубкой, пускал целые облака прозрачного дыма. — Невод надо только поушить. Больше на камни бросать не будем.
— На треску попробуем, — оборачивался Борис. — На ней нам больше везет. После шторма косячки будут, будут… Я знаю.
Бесконечно простиралась осиянная луной тундра. Еще шумело расходившееся море, еще не просохла как следует на нас одежда, а нас уже опять тянуло туда. И разве мы не знали, что нас там опять ожидает? Конечно, знали.
Но знали и другое. За волной неудач обязательно приходит волна удачи. Надо только вытерпеть, не сдаться. И если ты хоть однажды устоял, все сделал до конца, тебе уже не страшны новые валы. И совсем не важно, что тебе помогло: ведро, луна или случайность. «Значит, такова закономерность всей нашей жизни».
Думая так, я уже слышал, как впереди ревет прибой, но мысленно видел совсем другое: когда стихает шторм, приходит издалека пологая волна океанской зыби. И море будто потягивается, облегченно вздыхает под солнцем. Кто как, а я не знаю лучшего моря. Свежее и помолодевшее после шторма. Оно неудержимо манит туда, где в бесконечной дали сияет лазурно и катит, катит навстречу этот гладкий, играющий солнцем вал.
Приноравливаясь к шагу капитана и неотрывно думая, я вдруг почувствовал, что предо мной начинает приоткрываться что-то новое: «Может, и у людей так — после ревущих штормов молодости придет наконец она, эта ослепительная широкая волна жизни, и будет качать тебя невесомо, будто извиняясь за былые шторма и трепки… А вокруг так далеко видно! Так ясно тебе и просто, так постижимо все — живи еще хоть сто лет…»