Впрочем, анекдотами дело не ограничивалось. Национал-либералы пока еще располагали немалыми средствами. Следовательно, они могли себе позволить иметь не только свои газеты, но и своих журналистов. В последнее время в либеральных газетах часто сотрудничала поэтесса Брэндуша Бербек, которую публицист Биби Гуриан некогда подобрал в одном из домов свиданий, сделал своей любовницей, а потом передал ее другому литератору, члену либеральной партии Ладишу Зурзуку.
— Брэндуша далеко пойдет!
— Да, да, она владеет пером…
— И еще кое-чем…
Мой приятель философ Балбус Миерла, тот самый, что до войны рассказал мне о проскрипционных списках, составлявшихся легионерами, теперь тоже перестроился. Он стал одним из главных публицистов либеральной партии.
— Миерла поставил теперь на другую лошадку…
— Молодец! Он быстро смекнул, куда ветер дует. Он даже стал любимцем господина…
— Да, да, они ведь земляки, оба из Трансильвании. Миерла далеко пойдет. Глядишь, еще станет министром. Или хотя бы заместителем министра…
Однажды, после 23 Августа[10], я шел по Каля Викторией как раз в то время, когда по этой улице двигались танки, отправляющиеся на фронт. На стенах домов уже висели лозунги: «Все для фронта!», «Все для победы над Гитлером!»
Меня окликнул Балбус Миерла. Мы давно не виделись. Балбус почти не изменился, только стал еще толще. Он приветствовал меня довольно бурно:
— Сальве! Салют!
— Салют, Балбус! — ответил я и сразу же спросил: — Как твои списки? Когда нас начнут расстреливать? Помнишь, ты хвастал, что будет расстреляно двести тысяч человек?
Миерла угрюмо посмотрел на проходящие мимо танки, потом на меня и сказал:
— Вот как! Прошло уже столько времени, а ты не забыл… Ты все еще не забыл. Ты все еще не забыл…
— Да уж конечно. Такое трудно забыть! Ты ведь хвастал этими списками. Где они?
— Списки? У меня. В целости и сохранности… Ты спрашиваешь, когда начнутся расстрелы? Время еще не пришло. Только и всего, еще не настал срок… Кроме того, придется внести и некоторые изменения…
— Изменения?
— Да. Надо будет вымарать из списков наших нынешних союзников.
— То есть Михалаке и Маниу?
— Не только их… Надо будет вымарать фамилии всех, кто помогает нам теперь бороться с коммунистами.
— В таком случае ваши списки сильно усохнут…
— Ты ошибаешься. Они увеличатся. На сегодняшний день с нами вся аристократия. Все коммерсанты. Все банкиры. Все зажиточные крестьяне… Но с коммунистами еще больше народа. Так что списки не усохнут. Они еще даже разрастутся.
— Когда вы были у власти, вам все же не удалось расстрелять двести тысяч человек. Вам помешала армия. Но многих вы и в самом деле успели убить: профессора Иоргу, Вирджила Маджару, Виктора Яманди. Вы расправились с узниками «Жилавы». Я уж не говорю о тех двух тысячах несчастных, которых вы повесили на крюки бухарестской бойни… Эта участь постигла и твоих друзей, господин философ. Тех самых, с которыми мы так часто сиживали за одним столиком в кафе «Корсо». На бойне погибли Миту Елиан и Людовик Скимбашу…
Балбус Миерла слегка побледнел, но довольно быстро оправился и с полным самообладанием ответил:
— Лично я к этим делам не причастен. Меня даже не было тогда в Бухаресте. К сожалению, я не смог спасти наших друзей, которым в свое время обещал покровительство. Очень жаль… Но что делать?
Я подумал: он сумасшедший? Нет, он фашист.
На страницах «Национального курьера» Балбус Миерла ругал всех, кто поддерживал политику компартии, обвинял всех в предательстве демократии, в потере вкуса к свободе. Я ответил ему простейшим образом: воспроизвел в нашей газете его старые статьи, в которых он восхвалял диктатуру и подстрекал к убийству. Балбус Миерла в полемику со мной вступать не стал. Он сделал вид, что не заметил моих статей. Но, будучи по природе нахалом, он при первой же случайной встрече подошел ко мне и спросил:
— Сколько заплатили тебе коммунисты? За какую цену ты согласился стать предателем?
— А кого это я предал?
— Маниу, Михалаке, семейство Братиану — словом, всех нас… Ты предал весь румынский народ.
— Чтобы предать кого-нибудь, надо сначала состоять с ним в дружбе или союзе. Разве я был царанистом или либералом? Или, упаси господи, легионером? Я ведь в ваших газетах не сотрудничал. Напротив, в течение многих лет я писал статьи против вас.
— Да, это правда. Ты не был с нами… Но теперь ты мог бы перейти на нашу сторону. Ты ведь тоже румын. Твое место в наших рядах. Разве ты не хочешь быть хорошим румыном?