— Нравится тебе Осика? — спросил Орош.
— Очень, — ответил я усмехаясь. — Впрочем, у меня на родине, в Омиде, все выглядит ненамного лучше.
— Такие села, как Осика, и такие дороги, как та, по которой мы сюда ехали, — вот что досталось в наследство от всех этих «честных людей», друзей господина инспектора Алистара Мынзу. Нищие села, босые, голодные крестьяне и больше ничего…
Гынж, сидевший в нашей машине, что-то пробормотал себе под нос. Я спросил:
— Ты хотел что-то сказать? Говори!
— Что я могу сказать? Я вот подумал, что крестьяне из Осики живут так, как жили, наверно, люди сразу же после сотворения мира. Вот именно — сразу после сотворения мира…
— А теперь держитесь, — предупредил нас водитель, включая мотор. — Мы начинаем спуск.
Машина начала медленно и осторожно спускаться в долину, скользя по жидкой грязи. Казалось, она плывет по грязевой реке. Едва мы въехали на первую деревенскую улицу, из дворов повыскакивали мальчишки, а за ними и взрослые мужчины и женщины; они бежали за нами, размахивая руками, опережая нас и вызывая из соседних домов других жителей Осики. Эта странная и дикая пляска вокруг нашего газика сопровождалась криками:
— Машина! Машина! Им удалось добраться до нас на машине. Это не люди, а настоящие черти! Они приехали на машине!
Я спросил Ороша:
— В чем дело? Почему они так удивлены?
— Потому что они, наверно, еще никогда не видели в своем селе автомобиль. Обычно сюда ездят на лошадях. Мне говорили, что даже боярин Цепою, который побывал здесь недавно, приехал не на машине, а верхом в сопровождении дюжины молодых головорезов из Темею, вооруженных немецкими маузерами.
— Поэтому ты и решил, что нам во что бы то ни стало тоже надо приехать в Осику?
— Не совсем… Во всяком случае, я не жалею, что мы сюда приехали.
Мы остановились, и вокруг нашего газика тут же собралась большая толпа. Все знали Лику Ороша в лицо. Многие знали и сопровождающего нас Гынжа. Нашлись знакомые даже у водителя. Так что нам не нужно было объяснять, кто мы такие и зачем пожаловали. Глядя на окружающих нас крестьян, я подумал: не очень-то они рады нашему приезду… Впрочем, я не видел и признаков недовольства. Я видел равнодушные лица. Да, да, вот еще одно серьезное препятствие, которое нам предстоит преодолеть: равнодушие.
Один крестьянин все же спросил:
— Зачем вы к нам пожаловали, товарищи?
— Хотим поговорить, — ответил Орош.
— Так, так… Это хорошо. У нас тоже найдется, что вам сказать. Хорошо бы вам выслушать, что мы скажем, прежде чем вы сами начнете говорить. Так-то.
Эти слова послужили сигналом для других. И они заговорили все сразу:
— Что ж это такое делается, товарищи? О чем вы только думаете? Почему не освобождаете нас от перчепторов?[11] От бояр мы уже как будто избавлены, но что нам делать с перчепторами? Они отбирают у нас последние пожитки. У многих отобрали миски, кастрюли, лохани, даже ложки… Вы дали нам землю, товарищи. Это хорошо. Это справедливо. За это вам спасибо. А что нам делать-то с землей? Нам же нечем ее обрабатывать. У нас нет ни лошадей, ни волов, ни семян. У нас ничего нет! Вы же это знаете, товарищи. Почему вы не даете нам лошадей? Почему не выделяете семян? Почему не посылаете плуги?
Мы слушали молча. Видя, что им не возражают, крестьяне продолжали:
— Пошлите нам плуги и трактора! Выделите нам семян. Если вы и в самом деле наши товарищи, выделите нам кирпич, стекло, лес… Власть теперь у вас. Власть у коммунистов. Почему же вы медлите?
Лику Орош сделал знак, что хочет говорить. Люди замолчали. И Лику Орош спросил:
— Это правда, что здесь побывал на днях боярин Цепою? Был он здесь, в Осике, или не был?
— Был! Да, был! Ну и что же? Какое это имеет значение, был он или не был? Теперь у нас свобода: каждый может ехать куда хочет. Боярин Цепою имеет полное право приезжать сюда. А почему ты нас спрашиваешь, секретарь? Ты и так хорошо знаешь. У тебя всюду есть свои люди, и они тебе докладывают. Говорят, тебе докладывают не только о том, что мы делаем, но и о том, что мы думаем.