Из окна, открытого в целях проветривания, до них доносились отголоски боев, которые до сих пор шли на равнине. Англичане выиграли сражение, но хозяевами Квебека пока не стали. Под стенами города они начали рыть траншеи, превратившись в легкие мишени для стрелявших из засады ополченцев и французских солдат, которые, укрывшись за насыпью, старательно истощали свои запасы пуль. Но, несмотря на все это, пение птиц, нашедших приют в плодовом саду сестер-августинок, заставляло на мгновение забыть похоронную симфонию выстрелов и успокаивало разум. Кто-то из раненых, вдохновившись птичьими трелями, насвистывал грустный мотив. Решив не тревожить больше солдата-шотландца, который, скорее всего, и не смог бы ни капли выпить, Изабель встала. Но когда она наклонилась, чтобы взять миску, то увидела, как дрогнули его ресницы.
Александер лежал с закрытыми глазами и слушал жуткую песню смерти. Она казалась такой знакомой… Каллоден? Вспомнился запах крови и пороха, того самого пороха, от которого пересыхает во рту и просыпается неутолимая жажда… Но в воздухе присутствовал и другой аромат – едва уловимый, сладкий. Он узнал запах матери. «Мама!..» Перед глазами замелькали обрывочные картины: длинные девичьи ноги, разноцветные юбки, тонкие руки, чувственные округлости… и у всех этих женщин были прекрасные крылья, которыми они обнимали его и заслоняли от всех бед, напевая нежную балладу… Это пение, словно ласковое прикосновение руки, проникало под кожу, в омертвевшую плоть и притупляло боль. Сердце забилось в его ритме – в груди, в висках. Неужели его сердце до сих пор стучит? Неужели смерть еще не забрала его? А он уже решил было, что это – ангелы…
Александер с трудом открыл глаза и сразу снова смежил веки, потому что свет показался ослепительно ярким. Он сглотнул, и горло обожгло болью. Однако он успел увидеть, что кто-то сидит с ним рядом. Воспоминание об индейце с ножом в руке вернулось в один миг. Пение прекратилось. Ко лбу прикоснулась чья-то рука, теплая и легкая, и прозвучал голос, женский голос. Монахиня? Она говорила на другом языке. Но смысл сказанного ускользал от него. Он снова попытался проглотить комок в горле. Боже, как больно! Рука касалась его снова и снова – деликатно, несмело. Он опять открыл глаза, и перед ним предстало самое прекрасное видение за многие месяцы, а может, и годы. Окруженная ореолом мягкого света, над ним склонилась женщина с лицом ангела, чья улыбка могла изменить судьбу любого мужчины в этой скорбной обители. Зеленые, как холмы в Гленко, глаза, опушенные золотистыми ресницами… И вдруг чудесное существо исчезло.
– Nay, lass… Dinna leave…[95] – попытался выговорить он.
Александер протянул руку, но она ухватила пустоту.
В одиночестве сидя у стола, Изабель проглотила последний кусочек хлеба с яблочным вареньем. Милая кузина! Она всегда была так добра к Изабель, когда та жила в пансионе при монастыре! Сестра Клотильда часто тайком клала лакомства ей под подушку и, зная ее любовь к сладкому, под столом передавала кузине свою порцию гречневого пирога с патокой. Изабель прятала липкое угощение в карман и съедала в кровати перед сном.
Подкрепившись, девушка поймала себя на мысли о шотландце. Ей было стыдно. Она даже не попыталась напоить его бульоном! Когда он проснулся, она почему-то испугалась. Он посмотрел на нее такими глазами… и рука, которую он протянул к ней, была такая большая… Странное чувство овладело ею, и она попросту сбежала. Как глупо! Человек в шаге от смерти, ну что плохого он мог ей сделать? И ведь это он спас ее младшего брата…
Через несколько минут Изабель уже ставила на пол миску с горячим супом. Теперь комнату освещали железные фонари. Некоторые раненые спали, остальные отдыхали. Тишину нарушали только сопение спящих да редкие вскрики. Девушка присела на корточки у изголовья шотландца. В дрожащем свете лампы он выглядел по-другому. Со своими черными волосами и орлиным носом он был скорее похож на индейца, чем на выходца из Европы. Только теперь она заметила ямочку у него на подбородке. И вдруг его веки задрожали и приоткрылись. Изабель напряглась и отшатнулась. Мужчина тоже вздрогнул и попытался привстать на локтях.