Джон повстречал Мишо через пару недель после побега. В тот день он пытался поймать кролика, но зверек никак не желал попадать в уготованную для него ловушку. Канадец с двумя индейцами, Пети-Лу и Кретьеном[209], некоторое время, посмеиваясь, наблюдали за его попытками с соседнего пригорка. На Джоне была одежда канадского колониста (он снял ее с убитого ополченца во время боя возле церкви в местечке Леви), и трапперы приняли его за своего. Никто не заподозрил, что это англичанин-дезертир. Но стоило ему открыть рот, когда они стали задавать вопросы, жуткий акцент уже никого не мог ввести в заблуждение. Один из индейцев, Пети-Лу, схватил было его за голову, чтобы скальпировать, но потом они посоветовались и решили, что с этим можно повременить. Дезертир из армии оккупантов еще мог им пригодиться.
Джона оставили в живых, но подвергли испытанию. Чтобы не умереть самому, ему предстояло лишить жизни двух своих соотечественников во время организованной Мишо стычки. Шотландец молился об одном: чтобы в отряд, на который они собирались напасть, не попали его братья. Остальное не имело значения.
С тех пор он бродил по лесам с Мишо, который скоро научился ценить его за живой ум, меткость и физическую силу. Со временем он заслужил доверие всей компании, и трапперы приняли его в свой отряд. Вскоре торговец-путешественник стал доверять своему новому товарищу самые ответственные поручения. Последним было отвезти его красавицу жену, Мари-Анн, к умирающей матери в Труа-Ривьер. В тот период у Мишо был жар и он не вставал с кровати.
В дороге путешественников застала сильная гроза. Промокнув до нитки, они нашли наконец приют в заброшенной сторожке и стали ждать, когда непогода утихнет. Джон и сам не мог объяснить, как все случилось, но они стремительно оказались обнаженными и занялись любовью.
Сидя на стуле с чашкой из тонкого французского фарфора в руке, Мари-Анн пила кофе и смотрела на него своими прекрасными и ласковыми, как у лани, глазами. Молодая вдова была очень красива и прекрасно это знала. С наслаждением вдыхая аромат, она кокетливо улыбнулась ему. Когда он постучал в ее дверь и попросил убежища для своего брата, товарищей и себя самого, она приютила их в своем доме, а его – в своей постели. Но долго это не продлится – леса манили Джона. Он вернется, если она захочет его принять, но большего между ними никогда не будет…
Мысли его вновь обратились к Александеру. Он не знал, что делать. Левый мизинец, похоже, окончательно отмерз. Джон с ужасом подумал об ампутации. Александер метался в лихорадке и бредил. Решение предстояло принять ему.
Прошло три дня. Тянуть было нельзя: кончик мизинца начал чернеть, что было верным признаком гангрены. Непосредственно операцию Джон поручил провести своему товарищу, у которого из инструментов был лишь острый топорик. Кабанак уже поднаторел в этом деле, ему можно было доверять. Открытую рану прижгут раскаленным железом, и при известной доле везения все закончится благополучно…
Уединившись в маленькой гостиной, Джон налил себе водки из виноградных выжимок. Спиртное теплой струйкой потекло в желудок, приятно согревая его и помогая расслабиться. Мари-Анн, которая вошла вслед за ним, приблизилась, обняла его со спины и соединила руки у него на животе.
– Жан, все будет хорошо, – прошептала она, прижимаясь к его плечу. – Это всего лишь палец, да еще самый бесполезный! Он поправится, вот увидишь!
Джон поморщился от отвращения и обиды. «Всего лишь палец!» Интересно, что она сказала бы, если бы речь шла о ее собственном пальце! Внезапно дом наполнился криками, от которых кровь застыла в жилах. Джон так стиснул зубы, что заболели щеки. Потом всхлипнул и опрокинул в себя целый стакан водки. Поставив пустой стакан на подоконник прямо перед собой, он посмотрел на свои руки – дрожащие, но невредимые.
Тошнотворный запах паленого мяса, стоявший в комнате, навевал воспоминания. Из прошлого со всеми своими ужасами восстал Каллоден. Воистину адский день… Он вспомнил, как босой Александер бежит под градом пуль по равнине Драммоси-Мур, размахивая ржавым мечом и крича во все горло. «Глупый мой брат!» – крикнул он в тот проклятый миг. Если бы только раз – хотя бы раз! – Александер послушался кого-то, а не себя, все было бы по-другому и отцу не понадобилась бы «третья нога», чтобы нормально ходить… «Глупый мой брат!» Эти слова могли бы сорваться с губ Александера тоже. Если бы только раз – хотя бы раз! – он, Джон, послушался кого-то, а не себя, все было бы по-другому и мать была бы до сих пор жива. Она всегда любила Александера больше, и его исчезновение подорвало ее и без того слабое здоровье.