Мигель так порывисто поклонился, что его каурая скакнула, и он чуть не вывалился из седла.
— У каждого господина свои запросы. Вам нужно, чтобы я всегда был с вами правдив? Я буду прозрачен как vidro[1], которое намбандзины вставляют в свои janelas[2].
— Тогда ответь со всей правдивостью. Когда Кониси Юкинага лишился жизни, все его ближние самураи совершили дзюнси. Или ты не был так близок к князю, как утверждаешь, или ты не был верным вассалом. Которое из двух?
— Второе, — бестрепетно ответил Мигель. — В первую очередь я — умный. А самурай — только во вторую. Когда ум говорит мне: «Вот сейчас не надо вести себя по-самурайски», я слушаюсь. Вы хотите от меня честности? Извольте. Если вас убьют, я тоже не покончу с собой, а поскорблю немножко и буду жить дальше. И жизнью ради вас я жертвовать тоже не стану, да простит меня Бусидо. Рисковать — рискну. Если риск будет не слишком велик, а плата за мою службу достаточно высока, — уточнил наглец. — Тут прямая зависимость, господин: чем больше вы мне будете платить, тем на больший риск ради вас я пойду. В пределах разумного, конечно.
Вильям засмеялся. Бесстыжий прохиндей ему определенно нравился. Пожалуй, такой человек сгодится не только в телохранители. Проку от него может быть больше, чем от обычного японского вассала-тюсина, по-собачьи преданного, но квадратноголового. В своей европейской жизни Вильям встречал немало подобных субъектов, но в Японии — никогда. Если, конечно, не считать господина о-госё. Раньше Вильям думал, что во всей этой стране только один Иэясу такой.
Существует золотое правило обращения с людьми извилистого и гибкого ума: хочешь получить от них наилучшую помощь — не используй их втемную. А в том опасном плавании, которое нынче начинается, еще одна толковая голова и пара острых глаз очень пригодятся.
— Ну тогда и я с тобой начистоту, — решился Вильям. — Раз уж нас в такой день свела карма. Хочешь быть не моим вассалом, а моим младшим компаньоном? Ты ведь занимался торговлей, ты знаешь, что это такое.
— Чем будем промышлять? — быстро спросил Мигель. — И какова моя доля? Но вернуть самурайское звание я все равно хочу. Без него в нашей Тэнка жить трудно.
— Что такое «черный корабль» тебе рассказывать не нужно. Про то, что страна Голландия воюет с королем Испании и Португалии, ты тоже знаешь…
Японец слушал, затаив дыхание. У него дергался кадык, словно он жадно заглатывал каждое слово.
— …Если всё получится, твои — десять процентов моей доли. Это по меньшей мере тридцать тысяч серебряных монет. С таким капиталом в голландской Ост-Индии ты будешь жить лучше, чем японский даймё.
Мигель Коянаги сдвинул свою шляпу на затылок. Впервые стало видно лицо: остроносое, угловатое, с подвижным ртом. Пожалуй, ровесник — тоже за сорок.
— Я буду служить вам еще лучше, чем господину Кониси, — торжественно объявил японец. — Поскольку ваш интерес и мой интерес полностью совпадают. И я пойду на очень серьезный риск, чтобы уберечь вас от опасности. Ведь если вас не станет, как я получу мои тридцать тысяч серебряных монет? Раз я не вассал, а партнер, я не буду давать вам клятву верности на мече. Скрепим уговор, как это принято у круглоглазых.
Он плюнул на ладонь и протянул ее. То же сделал и Вильям. Рукопожатие получилось мокрым и крепким.
Ссылки к третьей главе
Самой ужасной оплошностью Андзина Миуры была неуместная улыбка.
Это произошло на третье лето пребывания англичанина в стране Ямато.
Господин Иэясу Токугава только что провозгласил себя сёгуном. В дворцовом храме шло торжественное богослужение. Была приглашена вся знать.
Попал в число избранных и Миура-сан, любимец государя. Стоял он, правда, в соответствии со своим невысоким рангом, у самых дверей, но это было и лучше. Во-первых, сюда доходил свежий, не пропитанный курениями воздух, а во-вторых, хорошо просматривалась задняя половина залы, где сидели жены приглашенных, все в изысканных кимоно, с умопомрачительными высокими прическами.
В ту пору Адамс еще не научился ценить красоту японских женщин. Обворожительными в этой стране считались узенькие глазки, маленькие лобики, реденькие бровки (их бывало вовсе сбривали — вместо них рисовали черточки), а свои зубы дамы покрывали черным лаком.
Вдруг одна из матрон полуобернулась, искоса взглянула на чужестранца — и Вильям залюбовался. Овал лица был безупречен, точеный носик слегка изогнут, глаза преизрядные, матово блестящие из-под густых ресниц, изящного рисунка губы, слава богу, сомкнуты, никакой чернозубой улыбки.