Итак, знаменитый исторический роман был написан Тыняновым в конце 1920-х.
Десять лет прошло с того времени, когда Шкловский был свидетелем того, как война рвёт и ломает человеческое тело.
Десять лет доказали, что невозможно из обрывков человеческих тел составить что-то путное — точь-в-точь как не составишь из льдинок слово «вечность».
Лет пять прошло с публикации «Сентиментального путешествия», пять лет понадобилось для того, чтобы исторический эпизод превратился в метафору.
В ту пору не стеснялись открыто заимствовать друг у друга сюжеты — сюжеты дарили как вещи.
Их давали в рост как деньги.
Ещё не кончилось то время, когда Серапионовы братья с восторгом кричали: «Моя заявка!» — потом без сожаления расставаясь с ней в пользу товарища.
Дружба была сложной.
То, что печаталось в газетах, не соответствовало тому, что говорилось за столом.
В июле 1932 года Шкловский напечатал в «Литературной газете» статью «О людях, которые идут по одной дороге, но об этом не знают», где о «Восковой персоне» Тынянова говорилось: «Роман не вытекает из болота, из болота иногда вытекают большие реки, роман втекает в болото. Не кончаясь ничем… Кино, музей восковых фигур, немецкий экспрессионизм определяют Юрия Тынянова».
Спустя несколько месяцев, 21 ноября, Чуковский запишет в дневник свой разговор с Тыняновым:
«…мы заговорили о Шкловском: „да, мы встречались после его статьи, разговаривали, но прежнего уже нет… и не будет. Его статью я почувствовал как удар в спину… Он потом писал другую, замазывал, говорил, что я мастер, но нет… бог с ним… когда была у нас общая теоретич. работа… тогда и была у нас дружба. И смешал меня в кучу с другими, и Олеше посвятил целый столбец, а мне — всего несколько строк… о том, что я читаю всё одни и те же книги… Что у меня вообще мало книг… Это у меня-то мало книг!!!“
Видно, что этот пункт статьи Шкловского особенно задел Юрия Николаевича»{152}.
Но всё же они мирились, а потом Шкловский напишет о нём рассказ-некролог, при чтении которого слышно, как автора душат рыдания.
Глава девятнадцатая
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Сказывают, что крокодил, заползши в кустарник, представляет плачущего младенца. Неопытный человек приближается, ищет и бывает жалкою добычею ужасному чудовищу.
Нет более странного понятия, чем предательство. Один и тот же поступок называется и предательством, и благоразумием, и геройством, и меняет эти имена по кругу.
Один из самых интересных и совершенно не изученных мотивов в русских дневниках и мемуарах — мотив предательства.
Дело в том, что предавали не только людей или идеалы, предательства ощущались по отношению к творчеству и чужим ожиданиям.
Изменился общественный уклад, и было совершено множество отказов от старого мира и тех присяг, которые, явно и неявно, давали ему люди. Отказывались от обязательств перед Богом и старой властью, перед сословием и чином, перед прочими правилами жизни. Создавались новые правила, от которых отказывались тоже, и к концу 1920-х возникло множество коммунистов, которые говорили о предательстве прежних идеалов Революции точно так же, как они говорили о предательстве Революции теми, кто начал нэп.
Собственно, формулировалось само понятие «предательства» как термин.
Лидия Гинзбург в декабре 1931 года делает такую дневниковую запись:
«Шкловский приезжал в начале декабря. Я его не видела. Он всё ещё не ходит в „квартиру Гуковского“, а я кончала роман, и у меня не хватило ни времени, ни энергии, ни добродушия его разыскивать. Он позвонил только один раз, поздно вечером, и говорил со мной необыкновенно охрипшим голосом. Сказал, что назавтра приглашён к Груздеву и Ольге Форш.
— Нельзя ли вас оттуда извлечь?
— Попробуйте сообщить туда, что вы умираете.
— Я позвоню и скажу, что я умираю и без вас не могу умереть спокойно.
На другой день я играла в покер и не позвонила».
И далее:
«Шкловский стал говорить Вете[81] что-то такое про Тынянова. Вета прервала:
— Мне надоело, что вы предаёте Юрия и всех… Вы обожаете неудачи ваших друзей…
81
Елизавета Исаевна Долуханова (1904–1938?) родилась в Тифлисе, «считала себя армянкой, а своим родным языком — русский»; в начале 1920-х годов переехала в Петроград; в 1924 году поступила на Высшие государственные курсы искусствоведения (ВГКИ) при Государственном институте истории искусств. Жена художника В. В. Дмитриева. Арестована 6 февраля 1938 года.