Эту войну называли по-разному. Звали её Великой войной, звали Мировой, потом в России её звали Империалистической. Потом, к несчастью, к названию «Мировая» добавилось «Первая».
В России за ней, практически без передышки, последовали Гражданская война, перемена власти, прочие неисчислимые бедствия, и Мировая война как бы отошла на второй план.
Потрясения вокруг этой войны не утихали в Европе и Америке ещё долго.
Мир уже никогда не будет прежним после этого опыта.
Довольно много написано про то, как встретила выстрелы в Сараеве и последовавшее за ним движение армий русская интеллигенция.
Если смотреть фотографии того времени, то можно только удивляться обилию счастливых лиц на улицах Берлина, Вены, Петербурга, Парижа и Лондона. Это какая-то поразительная, неприкрытая никакой тревогой и совершенно необъяснимая радость.
В «Третьей фабрике» Шкловский написал: «Пришла война и пришила меня к себе погонами вольноопределяющегося. Она говорила со мной голосом Блока, на углу Садовой и Инженерной».
«Не нужно думать о себе во время войны никому».
Есть, среди прочих, и два стихотворения Шкловского по этому поводу:
И другое:
Война была как бы войной и одновременно миром — образованные воспоминатели ездят на побывку домой, авторы мемуаров чередуют описания окопной жизни лихими набегами в духе Отечественной войны 1812 года и возвращением в петербургский салон.
Но меняется сам стиль войны, человечество воюет иначе. Изменения происходили и тогда:
«Война была ещё молодая. Люди сходились в атаке. Солдаты ещё молоды. Сходясь, они не решались ударить штыками друг друга. Били в головы прикладами. Солдатская жалость. От удара прикладом лопается череп»{21}.
Шкловский говорит, что война жевала его невнимательно, как сытая лошадь солому, и роняла изо рта.
Это сравнение верно, потому что он попал не в окопную мясорубку, а в Броневой дивизион инструктором, а перед тем был ещё в разных местах и работал на военном заводе.
Знание техники, даже вымышленное, всегда помогает. Много раз в своих книгах он повторяет как заклинание: «Права на производство я как еврей не имел».
Он всё время напоминает о том, что не был офицером. Это можно было бы легко понять: человек после проигранных войн убегает, путая следы. Быть не то что белым, а даже просто бывшим царским офицером в Советской России трудно, это иногда означает просто «не быть». А желание быть и дышать, пусть ценой того, что и недохвастаться, — понятно.
В случае с производством в офицеры, получением чина, работает исторический миф — миф о том, что в старой России смотрели не на национальность, а на вероисповедание. Это, в общем-то, так, но правда эта неполная.
Шкловский был сыном выкреста, сыном человека, принявшего государственную веру.
Но государство поменяло правила.
Флот — особая военная каста — вовсе не пропускал к себе выкрестов, а с 1910 года им не давали армейского офицерского чина[16].
Более того, с 1912 года этот запрет коснулся и потомков выкрестов — вплоть до внуков.
Шкловский говорит об этом с некоторой гордостью, как о печати, которой он был отмечен.
Меж тем еврейское прошлое шло за ним со своей бритвой Оккама в руке.
Оно отсекало ненужные повороты в биографии.
Во время Великой войны происходило множество всевозможных событий, и это показывает, насколько воюющая Россия не была «единым военным лагерем».
16
Военный историк Кирилл Александров пишет в статье «„Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом…“ Религиозный и национальный вопросы в старой русской армии»: «К 1913 году евреи-новобранцы и евреи — нижние чины иудейского вероисповедания не допускались в гвардию, на флот, в интендантство, конвойные команды и стражу, крепостную артиллерию, военно-учебные заведения, а также к экзамену на чин прапорщика запаса» (Звезда. 2009. № 12). Но какой именно документ определял недопущение крещёных евреев и их детей в офицерский чин в 1910–1912 годах, пока до конца не выяснено.