<…> На формалистах лежит печать скороспелого поповства. Они иоанниты[70]: для них „в начале бе слово“. А для нас в начале было дело. Слово явилось за ним как звуковая тень его»{133}.
Обвинения были серьёзны, но не смертельны.
Диспуты о литературе в те годы были разные — на некоторых можно было отшутиться.
Чудаков записывал спустя полвека за Шкловским:
«Мы выступали в Тенишевском училище. Почему? Был хороший зал. Кроме того, там однажды пел Шаляпин, — значит, место было известное, пристойное. Выступали втроём. От марксистов выступал Державин[71]. Он всё время говорил, что защитил диссертацию, а Эйхенбаум нет. Потом он сказал, что формалисты — импотенты. Я сказал: „Спросите у вашей жены“. Она сидела в первом ряду. Поднялся страшный шум. Тынянов махал палкой и хотел кого-то бить. Жена Державина смеялась. А что ей было делать? Или бить меня по морде или смеяться. Было лёгкое время. Сейфуллина кричала: „Вы же умный человек, ведь вы написали ‘Zoo’“. Был грандиозный скандал.
В Москве тоже был скандал. Мы выступали в Колонном зале. От марксистов выступал Бухарин».
Чудаков спросил Шкловского: хорошо ли?
«Хорошо. Мы столько слышали после этого всяких речей, что теперь кажется: хорошо»{134}.
Как-то Гронский[72] говорил с трибуны:
— Мы будем бить Шкловского по черепу дубиной, пока он не осознает своих ошибок!..
Тогда Шкловский крикнул с места:
— Вы в лучшем положении, чем я: у вас только дубина, а у меня только череп!..
Луначарского Шкловский как-то обозвал эпигоном. Тот ответил, что Шкловский так молод, что на его хвосте ещё налипла скорлупа от яйца, из которого он вылупился.
— Если я эпигон, то вот скажите сразу, с места, на кого я похож?!
— Вы похожи на редакционную корзину для отвергнутых рукописей.
Луначарский оторопел, но всё же усмехнулся и, кажется, согласился.
Потом стало не до шуток, и вот на одном диспуте Шкловский отвечает своим оппонентам:
— У вас армия и флот, а нас четыре человека. Так чего же вы беспокоитесь?{135}
Глава пятнадцатая
ИПРИТ И ЛИТЕРАТУРА ФАКТА
Ваше интересное письмо из Батума я своевременно получил и тотчас ответил Вам… <… > Вы со Шкловским будто бы состряпали какой-то «дефективный» роман? Прислали бы, сударь!{136}
Это история про синтетический роман. Она позволяет мне рассказать одновременно о двух талантливых людях и о халтуре.
Но обо всём по порядку.
Есть два типа соавторства в литературе — один позволяет сохранить индивидуальность в тексте, другой сливает в единое целое всех приложивших руку. Проводя аналогию с социальной антропологией — салатная миска и плавильный котёл. Понятно, что и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок» сплавлены по всем металлургическим законам. Причём обыватель сразу начинает искать главного в авторской паре — всё дело в том, что обыватель читал записные книжки Ильфа, а Петрова не читал.
Но двумя годами раньше быстрыми и короткими выпусками, подобно пинкертоновским приключениям, выходил роман «Иприт». «Иприт» написали Виктор Шкловский и Всеволод Иванов.
Тогда, в 1925 году, Иванов уже написал свой «Бронепоезд 14–69», а Шкловский вернулся в СССР, будто вышел из окружения. Без ремня и погон, с поднятыми руками. Он сдавался, и всё равно, ожидая сабельного удара, о котором сам много писал, пытался заслужить прощение. Роман этот, «Иприт», перепечатали в наше время — кажется, со всеми грамматическими и смысловыми ошибками.
70
Иоанниты — члены религиозно-рыцарского ордена, основанного в начале XII века в Палестине крестоносцами (с резиденцией в иерусалимском Доме для паломников Святого Иоанна); в 1530–1798 годах иоанниты обосновались на острове Мальта как Мальтийский орден; с 1834 года резиденция иоаннитов находилась в Риме. —
71
Известны два Державина в то время — академик
72