«Их воображение иначе как извращенным не назовешь», — сетует Эшлим.
Словно прочитав эти строки, братцы придумали себе униформу — спецовки, веллингтонские ботинки и маленькие подносы из белого пластика, увенчанные грудами объедков, которые они разбрасывали по улицам и сточным канавам Мюннеда.
Высокий Город, к которому вернулось самообладание, снисходительно следил за их похождениями — как сказал однажды маркизе Л. Эшлим, «опьяненный жизненной силой этой пары,* которой восхищается, но не смеет подражать».
Маркиза подарила портретисту неопределенную примирительную улыбку.
— Уверена, никто из нас не завидует их юности, — ответила она. — Но они так славно отвлекают нас от нынешних неприятностей! — и добавила, подавшись вперед: — Боюсь, господин Эшлим, Полинусу Раку придется забыть про «Мечтающих мальчиков»… — она махнула рукой в сторону Низкого Города. — В нынешней ситуации все мы испытываем настоятельнейшую потребность увидеть на сцене что-нибудь не слишком мрачное. Конечно, жаль, что теперь нам не удастся полюбоваться изумительными декорациями и костюмами Одсли Кинг…
Маркиза смолкла, словно ожидая ответа, но Эшлим не нашел, что сказать, и она мягко напомнила:
— Господин Эшлим… надеемся, вы сообщите нам какие-нибудь новости об Одсли Кинг?
— Одсли Кинг при смерти, — ответил Эшлим. — Она не позволяет себе отдыхать, но рисовать больше не может. Она потеряла веру в искусство, в себя, во все. С каждым разом, когда я прихожу, она все ближе к краю.
Он возбужденно прошелся по мастерской.
— Даже сейчас ее еще можно спасти. Но я не буду принуждать ее. Я считаю так: я буду действовать, но решение должно исходить от нее.
Художник прикусил губу… и с ужасом услышал, как говорит:
— Маркиза, я в отчаянии. Скажите, вы верите, что она хочет умереть?
Этот вопрос, казалось, застал маркизу врасплох. Некоторое время она пристально, с глубокомысленным видом смотрела на него, словно пытаясь оценить его искренность — а может быть, и свою собственную, — и задумчиво проговорила:
— Вы знали, что Одсли Кинг когда-то была замужем за Полинусом Раком?
Эшлим недоуменно уставился на нее.
— Это было давным-давно. Вы, конечно, слишком молоды, чтобы помнить. Брак распался, когда Рак сделал себе имя в Высоком Городе — помните, с теми сентиментальными акварелями из жизни Артистического квартала. Он назвал их «Дни богемы». В бистро «Калифорниум» и кафе «Люпольд» их ему так и не простили. Видите ли, он был путеводной звездой их «нового движения». Считалось, что он выше денег и тому подобного. Раку устроили похороны с фальшивым гробом — это называлось «похороны Искусства в Вирикониуме». Одсли Кинг была первой, кто бросил горсть земли на крышку гроба, когда его, так сказать, хоронили на Всеобщем Пустыре. Позже она всем говорила, что ее муж умер от сифилиса — этакое символическое наказание.
Маркиза на мгновение задумалась и добавила:
— Конечно, дальнейшее поведение Рака только укрепило ее в этом мнении.
Она встала, чтобы уйти, и сказала, натягивая перчатки:
— Вы очень ее любите, господин Эшлим. Но это не повод позволять ей над вами измываться.
В дверях маркиза задержалась, чтобы полюбоваться городом. Солнце и ливень расчертили улицы Мюннеда косыми акварельными линиями. С запада двигались тяжелые нагромождения туч, сизых, мягко отливающих пурпуром и окаймленных поверху серебром.
— Какой восхитительный день! — воскликнула маркиза. — Ладно, я пойду…
Но она остановилась на тротуаре, словно не могла решить, добавить ли что-нибудь к сказанному.
— Знаете, Одсли Кинг — просто испорченный ребенок. Она никогда не могла выбрать между признанием публики — которое считала, может, справедливо, а может быть, и нет, губительным для творческих порывов — и безвестностью, для которой просто была не создана.
— Ей нет дела до мнения Высокого Города, — бесстрастно отозвался Эшлим.
— Именно, — вздохнула Маркиза, глядя на беспорядочное нагромождение крыш квартала. — Полагаю, вы правы… — она печально улыбнулась. — Остается надеяться, что она стала больше верить в нас.
Когда она ушла, Эшлим вернулся в мастерскую и долго сидел там неподвижный, как камень.
— Замужем за Полинусом Раком! — повторял он сам себе. — «Что-нибудь не столь мрачное»! Им что, никто не сказал, что наступает конец света?
Внезапно он вскочил и бросился прочь. Еще не поздно было что-то сделать. Маркиза убедила его в этом. Возможно, за этим она и приходила.
Карта пятая
Пир алхимиков
Вас ждет наследство из далеких краев. Свет, торжество, разрешение запутанных ситуаций.
С этой картой тайное становится явным. Если она следует за четвертой, это означает, что вы упадете в море.
Я уверена, что в «Бесплодной земле» Элиот раскрывает самую суть проблемы.
Оцените это произведение по достоинству — и у вас в руках путеводная нить, которая позволит без потерь выбраться из большинства самых запутанных и головоломных лабиринтов.
Солнце садилось, когда Эшлим, преодолев долгий подъем, взобрался на вершину холма в Альвис… и сразу увидел: что-то не так. Странный ровный свет окутал старые башни — казалось, он смотрел на них сквозь грязное стекло. Крики галок, которые кружили над куполом покинутого дворца, казались далекими и монотонными, словно доносились с другого конца света. Обшарпанные виллы, толпящиеся ниже по склону, со времени его последнего визита словно состарились на несколько лет. Их заросшие сады были завалены домашним хламом и битым кирпичом. Впереди по дороге бестолково носилась собака, чихая от пыли, которая поднималась ленивыми клубами. Подъем казался бесконечным. На полпути Эшлим не выдержал и припустил бегом, сам не зная почему.
Дверь в жилище Эммета Буффо была не заперта, из комнат тянуло сыростью. В алькове, где астроном готовил себе пищу, пахло тухлятиной. А Буффо лежал на низкой железной кровати подле умывальника, под дешевым цветным одеялом. Он был мертв. Пол вокруг усыпали объедки — казалось, бедняга два-три дня подряд ронял пищу и не находил в себе сил подобрать ее — и маленькие линзы из разноцветного матового стекла. Тело Эммета Буффо, укрытое одеялом, застыло в неловкой позе — чуть скособоченной, словно уже после смерти его свело судорогой, и он изогнулся, как насекомое. Ученый подложил тощую руку под затылок, другая свисала с кровати. Длинные пальцы с грубыми суставами касалась половицы — возможно, ему хотелось перевернуться. Он словно разом состарился. Но с этими умными, усталыми глазами, помятым небритым лицом и ушами-лопухами он выглядел таким же беззащитным, честным и нетребовательным, как при жизни.
На столе возле кровати лежало несколько листов бумаги, сплошь исписанных неразборчивым, угловатым почерком. Все записи были пронумерованы. Цифры превращали эти разрозненные заметки в какую-то безумную непрерывную последовательность, словно им предстояло стать опорными пунктами в некоем логическом обосновании.
«Никто не навестил меня за время моей болезни», — гласила одна. — «Это преступление — чинить препоны ученому, преступление, которое губит знание в зародыше!» — возмущалась другая. «Почему я никогда не мог прилично заработать?» — спрашивал сам себя Буффо — и тут же отвечал на свой вопрос: «Потому, что я никогда не пытался объяснить кому-либо, насколько важны для человечества звезды, среди которых оно когда-то могло летать».
Как долго он лежал здесь — царапая на бумаге, пока оставались силы, глядя на пятна плесени на стене, когда одолевала усталость, и проваливаясь в сон, не в состоянии остановиться, продолжая размышлять, формулировать, рационализировать?
«Я всегда должен помнить, что Искусство столь же важно, как Наука, и сдерживать свое нетерпение».
26
Джесси Л. Уэстон — антрополог и фольклорист начала века. Большинство ее работ посвящены исследованию легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Исследуя дохристианские и докельтские источники, Дж. Л. Уэстон отмечает важность такого символа, как бесплодная земля, которая становится плодородной после обретения Копья Страстей и Чаши Грааля. Уэстон высоко оценила написанную в те же годы поэму Т. Элиота «Бесплодная земля». В свою очередь, снабжая свою поэму комментариями, Элиот рекомендовал обращаться к книге Уэстон, равно как и «Золотой ветви» Фрезера, утверждая, что они гораздо лучше помогут понять сложный символический план поэмы.