Вампир-самоубийца из Бреслау
Наиболее известный рассказ о несчастном самоубийце из Бреслау в Силезии (современный польский Вроцлав) содержится в сочинении английского философа и поэта Генри Мора (1614–1687) Art Antidote against Atheism, or an Appeal to the Naturall Faculties of the Minde of Man, whether there be not a God («Антидот против Атеизма, или Воззвание к Естественным Способностям Человеческого Разума в вопросе существования Бога», Лондон, 1653). Мор, который принадлежал к школе кембриджских неоплатоников (искавших гармоническое единство религии и разума), заимствовал эту историю из предисловия силезского врача и философа Мартина Вейнриха (1548–1609) к трактату итальянского гуманиста Пико делла Мирандолы Strix Sive De Ludificatione Daemonum («Ведьма или Глумления Демонов», 1523). Предисловие не было напечатано при жизни Вейнриха, однако в 1612 г. его брат Карл опубликовал текст вместе с сочинением Пико (Joh. Francisci Pici Mirandulae Domini Concordiaeque Comitis Strix Sive De Ludificatione Daemonum, Страсбург, 1612). Отсюда рассказ проник в исторические труды, посвященные Силезии, например Schlesisches Historisches Labyrinth («Силезский исторический лабиринт», Лейпциг-Бреслау, 1737) Христиана Штифа (Stieff), а затем и в известный сборник легенд немецкого библиографа и собирателя народных преданий Иоганна Грассе (1814–1885) Sagenbuch des Preu-fischen Staates (1868–1871). Рассказ о сапожнике из Бреслау приводится по второму, дополненному изданию сочинения Мора, кн. III, гл. VIII (1655).
Я уделил так много места нижеследующему Рассказу частью по той причине, что он является весьма недавним, так что любой, кто сомневается в подобных вещах, может убедиться в его истинности, частью же потому, что он стал притчей во языцех; учитывая все обстоятельства, мы едва ли найдем что-либо похожее у Сочинителей. Будет ли он в новинку, мне не ведомо, однако эти Известия, которые приведены Мартином Вейнрихом, силезским Врачом и Философом, и присоединены в качестве Предисловия к Strix или De ludificatione Daemonum сочинения Пико Мирандолы, кажутся сами по себе убедительными.
Историй две и они очень знаменательны, и тем более достойны доверия ввиду того, что случились они во времена Рассказчика, за несколько лет до того, как он их записал, в его собственной Стране; и вдобавок он всеми представимыми способами заверяет их подлинность.
Первая из них такова. Некий Сапожник, живший в одном из главных городов Силезии, утром в Пятницу, 20 сентября года 1591, в дальней части дома, примыкавшей к небольшому Саду, перерезал себе горло Сапожным ножом. Его Семья, желая скрыть непотребство этого события и избежать позора для вдовы, сообщила, что он умер от Апоплексии и, отказывая всем друзьям и соседям в посещениях, тем временем омыла его и так красиво уложила вокруг него покрывала, что все, кто видел его после, как например Священник и другие, были совершенно уверены, что он умер от этой болезни, и потому были устроены достойные похороны с надгробной Проповедью и прочими церемониями, подобающими его положению и репутации. Не прошло и шести недель, как поползли слухи, что он умер не от болезни, но насильственно наложил на себя руки, и Магистрату того места пришлось привести всех, кто видел тело, к краткому допросу. Те на первых порах по возможности хитрили, произнося множество прекрасных Слов в адрес покойного, дабы снять с него любые подозрения в возможности столь гнусного деяния, но когда сильнее воззвали к их совести, они наконец признали, что он умер насильственной смертью, но просили оказать благоволение и милосердие его вдове и детям, которые не были ни в чем повинны; они добавили также, что никто не знал, погиб ли он по причине какой-либо посторонней неприятности или самолично наложил на себя руки в неодолимом припадке ярости или безумия.
Затем Совет принялся решать, как следует поступить. Вдова, прослышав об этом и опасаясь, что будет вынесено суровое решение, которое навлечет позор на нее саму и на ее мужа, и подстрекаемая к тому несколькими кумушками, обратилась с великой жалобой на тех, кто распускал эти россказни о ее муже, и поклялась призвать на них Закон, искренне утверждая, что пустые сплетни и безосновательные обвинения недоброжелательных людей еще не являются причиной, по которой следует выкопать тело ее мужа и поступить с ним так, словно он был Колдуном или Самоубийцей. Эта смелость и настойчивость женщины, хотя и после установления фактов, в известной мере повлияли на Совет и заставили его отложить решение.
Но покуда происходили все эти бурные события, к вящему удивлению Жителей того места, появился Призрак[92] в точном образе и одеянии покойного, причем являлся он не только по ночам, но и в середине Дня. Спящих он ужасал чудовищными видениями, а тех, кто просыпался, колотил, тянул или давил, ложась на них всей своей тяжестью, словно Эфиальт[93], так что наутро по всему Городу слышались жалобы по поводу минувшей ночи. Но чем больше злых шуток выкидывал этот Призрак, тем сильнее старались друзья покойного пресечь все рассказы о них или, по крайней мере, преуменьшить воздействие этих слухов, и взывали к Президенту[94], жалуясь на несправедливость такого внимания к пустым россказням и слепым подозрениям, и умоляли его воспрепятствовать Совету в выкапывании тела покойного и в каком-либо постыдном обращении с таковым; также они добавляли, что намерены обратиться в Императорский Суд и говорили, что в Полемике должно возобладать Благоразумие, а не легковесные выводы злонамеренных людей.
Однако, пока дело таким образом все затягивалось, повсюду в Городе происходила такая суматоха и волнения, что трудно описать. Не успевало еще Солнце спрятаться, как непременно появлялся этот Призрак, и потому каждому приходилось озираться и держаться настороже, что крайне донимало тех, кого дневные труды заставляли мечтать о ночном отдыхе. Ибо это ужасное Видение то возникало у их постелей, то бросалось на середину постели, ложилось рядом со спящими, душило их тягостно и так колотило и щипало, что наутро на различных частях их тел видны были не одни лишь синяки, но и явственные отпечатки пальцев. И такова была ярость и назойливость этого Привидения, что когда люди вставали с постели и собирались в гостиных с зажженными Свечами (причем многие держались вместе, чтобы избавиться от страха и тревог), оно появлялось среди них и на иных нападало, несмотря на все эти предосторожности. Вкратце говоря, оно причиняло столько беспокойства, что люди готовы были оставить свои дома и искать другие жилища, и Магистрат так проникся их постоянными жалобами, что было решено, с согласия Президента, выкопать Тело.
Покойник пролежал в земле почти восемь месяцев, то есть с 22 Сентября 1591 до 18 Апреля 1592 года, и был выкопан в присутствии Магистрата того Города; тело оказалось целым, ничуть не разложилось и не имело дурного запаха, помимо могильной плесени. Одежда не расползлась, суставы были гибки и подвижны, как у живых, кожа отличалась дряблостью, но вместо нее начала появляться новая, в отверстой ране на горле не было заметно ни гниения, ни порчи; также был найден Волшебный знак на большом пальце правой ноги, а именно нарост в форме розы; тело держали вне могилы с 18 до 24 Апреля, и на протяжении этого времени многие из того Города и из других мест ежедневно приходили смотреть на него. Несмотря на это, треволнения не прекратились, и с ними решили покончить, захоронив тело под Виселицей, но все было напрасно и явления его продолжались своим чередом, и теперь он не жалел даже собственную Семью, так что в конце концов вдова его обратилась в Магистрат и заявила, что отныне не возражает против того, чтобы приняты были, если это будет сочтено необходимым, более суровые меры против ее мужа.
92
Spectrum. Мор явно колеблется, не зная, к какой категории потусторонних явлений отнести ревенанта, и использует также термины Apparition и Ghost (они переведены, соответственно, как «Видение» и «Привидение»).
93
В древнегреческой мифологии — один из братьев Алоадов, которые обладали гигантским ростом и невероятной силой и намеревались овладеть Олимпом; само слово εφιάλτης означает «кошмарное сновидение», отчего Эфиальт ассоциировался с демоном ночных кошмаров.