— Ай, да что там… У тебя своих заморочек хватает, куда еще мне с моими.
— В самый раз. Узнаю о твоих печалях, может, и мои немного поутихнут, — Николай грустно улыбается глазами. — Как там говорят — не было бы счастья, да несчастье помогло… Разделенное горе — это уже половина горя. Я тебе свое расстелил, как скатерть, теперь твоя очередь.
Все не решаюсь, но Коля уже порядком пьян и не обходится без сальностей.
— Ну, что там у тебя? Слишком маленький? Или что там, кривой, что ли? Ну, ладно, ладно, я не хочу тебя обидеть… — заметив мой угрюмый взгляд, он умолкает, но лишь на мгновение. — Может, и тебе, как и мне, плохие воспоминания мешают встать с полшестого на десять?
— Да нет. У меня, как это сказать, проблема механическая. Думаю, похуже, чем у тебя. На твоем месте я бы в два счета с головой разобрался…
— Ха! Да будь ты на моем месте, не махал бы тут руками, а сидел бы маленький и черненький, — в Колиных глазах появляется раздражение.
— Прости, я только хотел сказать, что теперь есть всякие приемы, как избавиться от черных мыслей. Гипноз, внушение…
— Такты будешь говорить?
— Да, да… ну… у меня на конце так узко, что не получается оттянуть как надо, — наконец смог выдавить. — Очень больно… нет, так-то не болит… но понимаешь, если с девчонкой, то, хочешь-не хочешь, но надо же оттянуть… и тогда так больно, что никакой мочи, какие уж тут забавы. Девчонка хихикает, а мне так стыдно… Это что — навсегда, что ли? — похоже, и мне водка промыла все пробки в мозгу, раз уж меня прорвало. Смотрю на Николая, а он странно морщит губы. — За что мне такое, Коля?
— Матис?
— А?
— Ты можешь снять штаны и показать?
Вопрос настолько неожиданный, что я краснею. От кого-кого, а от Коли я такого не ожидал.
— Ты что — мужика стесняешься?
— Нет… ну, как-то…
— Да я же ничего тебе не сделаю, только гляну.
Так что — снимать штаны и показать Коле свою беду? В самом бредовом сне мне бы такой стыд не привиделся.
— Представь себе, что я доктор.
— Хорошо, только, чур, — не изгаляться.
— Когда это я над тобой изгалялся? Даже, когда ты еще мел от гипса не отличал и всякой фигней занимался, я и то ни разу…
— Ну, хорошо.
Героически расстегиваю брюки и вынимаю свое достоинство пред Колины очи. Он бросает короткий взгляд и расцветает в улыбке, как майская роза. Ничего не понимаю.
— Оттяни чутка! Ну, сколько получится.
Мой лоб покрывается потом, как будто я поднял большой мешок мела.
— Все ясно, застегивай! — Коля махнул рукой.
— Ну, видел? Чего лыбишься?
— Да я ничего. Нужно быстро обрезать, и дело с концом! — он пытается быть серьезным. — Ну, поболит немножко, зато потом — никаких проблем.
— Ничего себе! Я как дурак поверил, что не будешь издеваться, — злость унижения просто капает из меня, как жидкая краска с кисточки. — Знаешь что, бери тесак и руби себе свой на здоровье. И тоже никаких проблем не будет, ведь так?
— Сынок, полегче на поворотах! — Коля продолжает улыбаться. — Ты и вправду балбес? Не всю же пушку нужно отрубить, а только шкурку отрезать. Обычная операция. Обрезание, слыхал?
Замешательство не проходит, но причина изменилась. Начинаю что-то смутно понимать, становится неловко от того, что сейчас, не вникнув в Колины слова, так некрасиво набросился на него.
— Слыхал, но так это же, мне кажется, только у евреев?
— Почему только? Тебе тоже нужно.
— Ну и что, я тогда буду как еврей?
— Делов-то! Что тебе важнее, хочешь дальше мучиться?
— Нет.
— Ну, тогда тебе нужно идти к доктору, что краниками занимается, или как их там называют… Я у одного как-то ремонт делал… как его, бишь, звали… — Коля пытается вспомнить. — Минц! Да, Минц, он работал в еврейской больнице, в Московском форштадте… «Бикур холим»[11]? Так, кажется, эта больница называется. Можешь туда. У них обрежут по всем правилам.
— Ты думаешь? А там не-евреев вообще принимают?
— Вот не знаю… Вспомнил! Уролог! — вот как этих пись-врачей называют.
— Нужно подумать… А, может, в амбулатории, что на Алтонавас,[12]спросить?
— Тоже можно попробовать.
— Да… только…
— Что — только?
— Ну… стыдно как-то.
— Бог мой! Может, ты книжек умных и начитался, может, в них даже и понял что-то и выучился чему-то, но, прости меня и не обижайся, ты все равно ведешь себя — как полный дурак.
Не люблю, когда меня называют дураком, но это не тот случай. Коле, считай, спасибо полагалось сказать. И в самом деле, каким дураком я был, когда молча и тупо стыдился, закрывшись в своей башне одиночества. Какой же идиотски основательный фундамент я подвел под свою глупость — тупая, но несокрушимая уверенность в том, что ничего нельзя изменить и нужно смириться со своим унижением на всю оставшуюся жизнь. И чтоб, не дай Бог, кто-то, кроме Карлины Ленчи и мадам Зелинг, перед которыми когда-то пришлось краснеть и чувствовать себя импотентом, узнав мою интимную тайну, посмотрел бы косо и начал глупо хихикать. Зато теперь так легко, что… А, пусть думают, что хотят, и смеются, сколько влезет. Только… получается, теперь никто не посмеет надо мной смеяться.
11
Рижская больница «Бикур-Холим» была открыта для пациентов 17 марта 1925 года. Своим созданием больница обязана одноименному обществу «Бикур-Холим» (в переводе с иврита — «посещение больных»), учрежденному в Риге в 1869 году.