— Меня нашли маленькой, на большом пне в лесу, поэтому в сиротском приюте мне и дали фамилию Целмс. Мне было тогда года три. Через какое-то время меня взяли приемные родители, и их фамилия тоже была Целмс. Когда выросла, они открыли мне, что я не их ребенок. Мама рассказала, что, когда забирали меня из приюта, совпадение фамилий было знаком, который для них с мужем решил все.
— Ну, не за это тебя взяли. Наверняка понравилась.
— Да уж, наверно! — она засмеялась. — Не могу жаловаться, они ко мне хорошо относились, старались быть ласковыми, но я все время чувствовала отчуждение, словно какую-то невидимую стену. Не могу подобрать слов… Как закончила среднюю школу, сразу рванула в Ригу, — Суламифь отбросила волосы со лба. В лучах вечернего солнца они вспыхнули огнем. — Еще раз вокруг пруда Мары?
— С удовольствием.
Меня радует, что миг расставания отдаляется. Значит, и она хочет подольше побыть вместе! Ура!
— Такой чудный весенний вечер, не хочется идти домой, — добавляет она.
— Мне тоже… а почему тебе такое имя дали, знаешь?
— Знаю, — Суламифь опять засмеялась. — Но ты никогда не догадаешься.
— Хм. Наверно, какой-то знаток Библии? Хотя — кто не слышал имя Суламифи. Им ведь и теперь девочек называют.
— Пожалуй. Но на самом деле, все было гораздо проще, как и с фамилией. Это было в апреле, рядом со мной положили бутылку с березовым соком. Какой-то остряк предложил, что с такими рыжими волосами, да еще и когда сок[22] от земли поднимается, меня нужно назвать — Суламифь. Так и осталось. Никакой поэзии.
— Вот уж не думал, что так можно получить имя.
— Жаль только, что свое настоящее имя никогда не узнаю. И национальность тоже.
— Ты — латышка, — мой голос звучит уверенно. — Если у латышей выросла, то ты можешь быть только латышкой, даже если кожа у тебя черная и глаза узкие.
— Ха-ха-ха! Ты умеешь утешить, спасибо! — она легонько касается моего рукава, потом быстро делает шаг вперед, останавливается напротив и, улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза.
Мы останавливаемся.
— Где тебе больше нравится — в Риге или в Валмиере?
— Конечно, в Риге. Слушай, ты мне настоящий допрос устроил.
— Неужели? Ну… я просто хочу получше узнать тебя. Да ты скажи, если я слишком…
— А что если ты шпион? — она берет меня за лацкан.
— На твое счастье — нет. Ты… ты мне очень нравишься. Поэтому и любопытствую.
Белые щеки Суламифи порозовели. Пока у меня на языке вертятся другие доказательства симпатии, наши лица неудержимо приближаются друг к другу, и через мгновение наши губы соприкасаются. Алилуйя!
— Как хорошо, что я тебя встретил.
— Как хорошо, что я встретила тебя.
В толк не возьму, и как время может лететь так быстро. Давным-давно растаяли последние порыжевшие полоски снега, промелькнул апрель с его пасхальными днями и березовым соком; уже май, птицы чирикают изо всех певчих сил, словно участвуют в соревнованиях, на ветвях деревьев распускаются почки и бутоны. Цветет над головой, цветет под ногами. Весна спешит переодеться в лето.
Когда по улице Индрика мы дошагали до дверей дома Соле Мио, она предложила присесть на скамеечку в парке Аркадияс. В такое чудное время с большой радостью. С еще большей радостью я задержался бы в ее комнатке или пригласил к себе, но не гоню коней, потому что чувствую — миг более тесной близости уже совсем рядышком.
— Я не хочу ничего скрывать от тебя и очень хочу, чтобы ты со мной был таким же, — глаза Суламифи — сама серьезность, и я замираю, хотя внутри все кричит: улыбайся, смейся и гони прочь печали!
— Что с тобой? Мне кажется, мы уже откровенны друг с другом, — мне и не приходило в голову что-то скрывать от своей девушки. Правда, не обо всем я рассказал, но еще не солгал ни разу.
— Да, и все-таки мне нужно тебе кое-что показать. Не волнуйся, милый, ничего плохого не случилось, — поймав мой неуверенный вопросительный взгляд, Суламифь сжимает мою ладонь.
Она вынимает из сумочки конверт, из него письмо и начинает читать.
— Дорогая Розочка! Ваше объявление было единственным, на которое мне захотелось ответить, — она прочитала всего одно предложение, а мое лицо тут же побагровело, как флаг.
— Хватит! Не читай дальше!
— Тут говорится — я маляр, и в конце подпись — Матис. Это ведь твое?
— Да. Но, значит, объявление было твое?
— Да, — ее голос едва слышен.
И тут мое смущение как рукой сняло, я понимаю, что лучше и быть не могло.
— Ясно. Но я не собираюсь выяснять, сколько писем ты получила и со сколькими мужчинами встречалась. И знаешь, почему?