Гумилев делает вывод, что в природе существует специфичрское поле этнической активности, подобное электромагнитному[258], в этом понимании пассионарность — «органическая способность организма абсорбировать энергию внешней среды и выдавать ее в виде работы. У людей эта способность колеблется настолько сильно, что иногда ее импульсы ломают инстинкт самосохранения»[259]. Гумилев полагает, что происхождение импульса возникновения пассионарности планетарное, оно зависит от «ударов из космоса»[260].
Если отречься от биоэнергетических посылок, которые не находят подтверждения в космическом излучении, то в целом гипотеза Гумилева верна: пассионарность и ее изменения есть не что иное, как толповость и вариации ее коэффициента под влиянием биосферных возмущений, затрагивающих все стороны: и общественную, и биологическую, и «мертвую» природу.
Гипотеза Гумилева, подкрепленная им огромным количеством исторических фактов, на самом деле опирается на изменение коэффициента толповости, и в этом аспекте имеет большое философско-историческое значение.
Отправная точка Истории — дивергенция палеоантропов и людей — обнаружила и другое свойство объединений человека: умение создавать коллективы, основанные не только на толповом подражании друг другу, но и в значительной степени на сдерживании эмоций, на проявлении воли, настойчивости, мужества, упорства в достижении поставленной цели. Недооценивать значение коллективистических начал в Истории было бы столь же неоправданным, как и не замечать влияние толповых моментов. Только точное знание человеческой константы, фиксирующей соотношение толповости и коллективизма, дает нам подлинное знание возможностей Истории, ее Вызова и результата.
Следует сказать и о «разрушительной» стороне АСгенетики: базовая теория антропосоциогенеза вынуждает критически пересмотреть многие постулаты, затверженные нами со школьных времен относительно первобытности. Если человек появился всего 100—50 тысяч лет назад, то бессмысленно искать его более древние цивилизации — их не было вообще. Как не существовал и первобытно-общинный строй. Рабы и свободные — вот что определяло жизнь людей на протяжении многих тысячелетий. Кастовость, разделение людей на категории по их демографическим и прочим особенностям было и остается основой общества, дополняясь все более глубоким разделением по способностям, по имущественному положению, по отношению ко всем аспектам жизни. Первобытность начала свое существование с кастовости и углубила ее максимально, разделив человечество на слои, группы, племена, народы, роды и т. п.
В Истории не существовало первобытного коммунизма, когда все во всем были равны друг другу. Это представление исходит из неверного понимания первоначала Истории.
Жизнь в страхе перед палеоантропами, бегство от них породили и закрепили в человеке мощную тенденцию к социальной свободе. Стремление к ней сделалось символом человечества как биологического вида. Всю Историю поэтому следует рассматривать как движение — порой противоречивое, с попятными ходами и возвратами — к свободе.
Жажда социальной свободы — от пут личной зависимости человека от человека, от тягот пропитания, от иных связывающих нашу волю забот — вот что обнаруживается в основе любых массовых движений на протяжении всех периодов Истории. Начало ее послужило заданному направлению. И хорошо ли оно или плохо, но мы следуем первоначальному вектору, определенному эпохой дивергенции людей и палеоантропов.
В этом и состоит смысл прямого влияния наследства, оставленного нам неандертальцами: вот уже несколько десятков тысяч лет мы бежим от палеолита в сторону, ведущую к социальной свободе.
В финале предыстории зародилась группа древнейших явлении, ставшая ядром общественного сознания, своеобразным комплексом фиксированных действий (КФД), который хотя и не вошел в человеческий генотип, но настолько прочно усвоен людьми, что без него они не мыслят себе человеческого существования. Ни один строй, ни один политический режим не в состоянии обойтись без них или вытравить древнейшее ядро социума из сознания своих подданных. Все подобные попытки обречены на неудачу и способны вызывать не только серьезное противодействие, но и восстановить гонимый социальный феномен в другом обличье. Как бы ни запрещались, ни объявлялись вне закона — они существуют, живут и функционируют во все века!