Скоро подле Девичьего поля войска выстроились друг пред другом. Спиной к стенам московским стояли русские под предводительством князя Мстиславского, с правой стороны от них отдельно выстроились польские войска под предводительством Жолкевского, а в каких-нибудь двухстах саженях стояли войска Сапеги и «вора». Но никто не начинал военных действий. Вдруг окруженные свитой гетманы отделились от своих войск и быстро помчались друг к другу.
Сапежинцы не хотели драться, были рады, увидев, что битва может кончиться мирным соглашением вождей, и все с напряжением следили за ними. Вдруг вожди стали разъезжаться, но потом опять съехались.
— На соблазн москалям станем ли друг друга рубить?! — сказал в это время Жолкевский.
Сапега задумался, а затем ответил:
— Я сам зла не хочу и согласен соединиться с вами, если вы обеспечите[26] царя и царицу.
— Не беспокойтесь! Мы отпустим их и подарим им Самбор.
— Тогда по рукам! Прошу сегодня прислать стации!
— Прошу вас к нам сегодня! — ответил Жолкевский.
— Едет, назад едет! — крикнул Кравец. — С чем-то?
— Смотри! — прибавил Зброжек. — Говорит с полковниками. Машут платками. Соединились! Виват!
— Виват!.. — загремело по полю, и в ответ тем крикам грянули войска Жолкевского.
Войско Сапеги с музыкой стало уходить с поля. Казаки и русские быстро повернули и поскакали прочь. Жолкевский подъехал к Мстиславскому и сказал ему:
— Князь, «вор» обессилен. На днях я приведу его в Москву живым.
— С нами Бог! — перекрестился Мстиславский.
Войска стали уходить с поля. В тот же вечер польские офицеры сошлись и устроили банкет.
Жолкевский послал через Сапегу грамоту «вору», в которой обещал ему Самбор или Гродно, но «вор» возмутился и разорвал послание. С казаками он заперся в Угреше, в монастыре, и решил все-таки овладеть Москвой; но его силы были сравнительно ничтожны, и его игра уже была проиграна.
Между тем Жолкевский решил обсудить вопрос о поражении «вора» с князем Мстиславским и сказал ему:
— С этой стороны, князь, нам не подойти к «вору»: он нас сразу увидит. Необходимо, чтобы вы, бояре, согласились пропустить нас через Москву. Тихо, ночью, мы проберемся через нее на ту сторону и возьмем «вора» живьем!
Мстиславский степенно провел рукой по бороде и ответил:
— Я скажу в Думе. Ежели бы одного меня дело касалось, я не препятствовал бы.
— И отлично! Так скажите, пока еще «вор» не усилился.
В тот же день боярин собрал Думу.
— Понятно, пропустим! — твердо заявил князь Голицын. — Все равно пока к нам придут и в Москве жить даже будут, а тут ведь дело идет о том, чтобы им только перейти через город.
— Да ведь со всем войском! — заметил князь Воротынский. — Вдруг да занять город задумают? Народ озорной!
— Эх, князь! — ответил Мстиславский. — Захотят занять, так займут. Только зачем им насильничать, если мы их сами честью к себе зовем?
— Пропустить! По крайности «вора» возьмем! — твердо сказал Ляпунов, и к его мнению присоединились все остальные.
Гонец из Москвы поскакал на Девичье поле. Гетман Жолкевский собрал свое офицерство и сказал:
— Панове, сегодня ночью мы сделаем небольшой поход на «вора». Для этого русские позволяют нам пройти через Москву. Прошу вас, будьте благоразумны: скажите и солдатам своим, чтобы не позволяли себе никаких вольностей, а шли чинно, спокойно. Русские увидят, какие мы гоноровые[27], и охотно подчинятся нам. А то взбунтуются, и не будет толка. Теперь прошу готовиться. С Богом!
Офицеры разошлись.
Едва смерклось, как ворота московские открылись настежь и тихо, словно тени, стали проходить через них польские полки.{34} Длинной вереницей тянулась конница, чуть слышно бряцая оружием, лавой потекла пехота и через всю Москву протянулась по узким улицам.
От странного шума москвичи просыпались и выглядывали из калиток.
«С нами сила Господня!» — зазвенела у всех мысль, когда они увидели, как при бледном свете луны сверкали шишаки и брони, в тишине ночи бряцало оружие и мерно стучали конские копыта.
Москвичи испуганно пятились, прятались в свои пуховики и говорили:
— Поляки у нас, в Москве!
А в это время в келье монастыря Николы на Угреше, опустив руки на колени, сидела Марина. Она несколько времени глядела на сидевшего пред ней «вора» и затем уныло сказала:
— Нет, закатилась твоя звезда! Да и не было ее. Пока ты ладил с поляками, еще была сила, а теперь… Лучше бы я с батюшкой в Самборе жила!