Поссевино заметил, как удивлены были его спутники богатством посуды и одежд, обилием блюд и напитков, которые, казалось, они никогда прежде не видели ни у одного из европейских вельмож — здесь была настоящая Азия, с этими чудными вычурными одеждами, рабской покорностью народа царю, возомнившему себя полубогом…
Звучали здравницы, взмывали вверх кубки с вином и медом, не замолкали неустанные домрачеи. Иоанн всячески оказывал послам свое внимание. Поссевино любезно откушал несколько блюд, но ему несли еще и еще. Кубок его не пустел, хоть он только лишь слегка пригубливал великолепное греческое вино, силясь сохранить ясность разума, ибо даже за обеденным столом он не собирался отлагать то, ради чего приехал. Разговаривая с Иоанном о его войне с Польшей, Поссевино невольно восхищался тем, с какой величавой статью Иоанн преподносил себя — в его жестах, взглядах, словах величественно было все.
Дьяки преподнесли грамоты, в коих, по словам царя, было закреплено его право владения Ливонией. Сам же он говорил, что начал войну с ливонцами потому, что те не выполнили условий договора с ним, отказывались платить дань и притесняли православных людей на своих землях.
Важно помнить, каким прочным будет всеобщий мир, когда все вспомнят о единстве Церкви, римской и греческой. Его святейшество позаботится о том, государь, — заявил Поссевино. и царь, улыбаясь глазами, ответил:
— Того и желаем. Да будет так!
Он медленно поднялся с места. Тут же смолкла музыка, и разом поднялись все гости, в том числе послы. Обведя взором всех присутствующих, улыбающийся Иоанн произнес громким и сильным голосом:
— Сегодня великий день! Свершилось наконец то, чего усердными трудами пытались достичь наши великие предки. Известно, что и мой великий дед, и отец, светлой им памяти, стремились к союзу и дружбе с главными пастырями христианского мира! Недруги всячески препятствовали этому, но сие было неизбежно, ибо то воля Господня. Угодно Ему, дабы мы наконец подчинились власти и вере папы римского, наместника Христа на земле! Так выпьем за здравие прибывших к нам послов его святейшества и за грядущий мир!
Поссевино не усел опомниться, как чашник Петр Никитич Шереметев поднес ему огромный кубок, полный вина, такой, что надлежало держать его обеими руками. Приняв его, Поссевино испуганно оглянулся вокруг, на своих спутников, на государя — все пристально глядели на него, ждали.
— Отказываться нельзя, таков обычай государева гостеприимства, — по указке подоспевшего Бориса Годунова молвил толмач.
— Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix![8] — произнес Поссевино, поняв, что не вправе оскорбить государя, и принялся пить. Вино лилось с его подбородка на мантию, на стол, он задыхался и кашлял, но продолжал пить, уже ощущая, как начинает слабеть. Он не допил, отставил кубок, шумно рыгнул и, разом осоловевший, тяжело плюхнулся на свое место и не слышал одобрительных возгласов и здравниц в свою честь. Он сидел и понимал, что уже вообще мало что слышит, что многолюдная палата переворачивается и плывет куда-то, раздваиваясь, а шум разговоров и музыка слились в один тяжелый невыносимый гул. Не видел он также, что постепенно Иоанн споил и остальных его спутников, и вскоре оглушенных вином иезуитов отнесли в уготованные для них покои.
Просыпаясь ночью от тошноты, Поссевино молился и желал одного — дабы посольство его поскорее закончилось. Во рту было сухо, как в пустыне, а от тяжелого духа чеснока и лука, коими были приправлены все блюда московитов, мутило еще больше.
Жадно отпивая воду из серебряной братины, он вспоминал сказанные Иоанном слова о единстве веры и желании всех московитов подчиниться истинному церковному владыке — папе римскому, и с довольством думал о том, что миссия его будет легкой.
«Даже легче, чем истребить гугенотов во Франции», пронеслось в его голове, когда Поссевино, сокрушенный усталостью и похмельем, снова ложился в свою мягкую постель и забывался спокойным глубоким сном.
ГЛАВА 6
После того как казакам дозволено было «промышлять» над вступившими на Русскую землю в поисках наживы ногайскими отрядами, Урус, ногайский бий, отпустил арестованных московских послов и согласился на переговоры, кои еще недавно высокомерно отвергал. До того он во главе двадцатипятитысячной орды вместе с азовскими вождями и крымскими царевичами разорил алатырские земли и дошел едва ли не до Коломны, выжигая все на своем пути. Но пограбить вдоволь им не удалось — стянутые под Москвой русские войска, ожидавшие нападения поляков, развернулись на юг и двинулись против налетчиков. Урусу пришлось отступить в степи. Когда он вернулся в свои владения, с его согласия трехтысячный ногайский отряд вышел в поход на южные русские земли и в стычке с казаками под командованием атамана Ивана Кольцо, имя коего с недавнего времени повергало кочевников в ужас, был полностью уничтожен. Узнав о том, Урус незамедлительно принял у себя прибывшего московского посла Пелепелицына.