Abuelo всегда ходил с револьвером на боку. Он научил внука стрелять, а когда Джонасу исполнилось восемь лет, подарил ему семизарядный револьвер двадцать второго калибра, «Харрингтон и Ричардс». Под руководством деда Джонас усердно тренировался и вскоре стал метким стрелком, таким метким, что с двадцати метров попадал в стреляную ружейную гильзу, установленную на козлах.
И в девять лет пришел звездный час Джонаса. Его маленькая сестра Мария только научилась ходить. На кухне она получила от кухарки кусок пирога и незаметно вышмыгнула через дверь черного хода во двор, пересекла его и отправилась за ворота. Джонас услышал испуганный крик кухарки. Он читал у себя в комнате и, прежде чем выбежать из дома, схватил револьвер. Он уже понимал, что в случае опасности оружие может очень пригодиться.
Джонас выбежал во двор. Кухарка, раскрасневшаяся, дрожащая от страха, указывала на маленькую девочку. Мария сидела на земле, в десяти метрах от ограды. Тоже испуганная. В двух метрах от девочки гремела погремушками змея. Мария набрела на нее, когда та пребывала в исключительно агрессивном настроении. Если б девочка шевельнулась, змея обязательно бросилась бы на нее. Как и в том случае, если бы кто-то попытался приблизиться к ним.
Джонас сжал левой рукой запястье правой и прицелился в гремучую змею. Ее голова была в четыре раза больше ружейных гильз, в которые он попадал без труда. И все же выстрел был не простым. Джонас задержал дыхание, чего обычно не делал. Выстрелил. Пуля двадцать второго калибра разнесла змее голову, и, пока она извивалась и билась, мальчик подбежал к сестре, схватил ее и унес во двор.
Его чествовали как героя. Оказалось, что быть героем очень даже приятно. Ему понравилось.
3
В следующем, 1936, году Джонас уже не вернулся в школу в Кордове, потому что вместе с матерью уехал в Мехико и поселился в квартире, купленной Вирхилио Эскаланте, в которой тот жил, приезжая в столицу. Семье пришлось задействовать все свои экономические и политические связи, чтобы устроить Джонаса в La Escuela Diplomatica, международную школу для детей дипломатов. Учась с европейцами, он мог совершенствовать свой английский и осваивать немецкий и французский.
Узнал он там и другое: оказалось, что Мексика не является одной из величайших стран мира ни по богатству, ни по военной мощи, ни по культурным достижениям. Нет, по всем этим параметрам лидером являлись Estados Unidos. Мексику уважали, но на нее не равнялись. В кордовской школе учителя говорили обратное.
Его мать улыбнулась, когда он попросил ее объяснить, в чем дело. Монахини, сказала она, не убеждали ее, что Куба — одна из величайших стран мира. Они говорили, что Испания — самое великое государство. Испании все завидуют, ею же все восхищаются. Бедные женщины, тут Соня вновь улыбнулась, несомненно, в это верили. Как и учителя в Кордове верят в то, чему учат.
В La Escuela Diplomatica никому не было дела до того, что он незаконнорожденный сын Джонаса Корда и внук дона Педро Эскаланте, hidalgo. О них там и слыхом не слыхивали. Его знали как Джонаса Энрике Рауля Корд-и-Батиста и требовали от него не так уж много: во-первых, регулярной оплаты обучения, а во-вторых, усвоения полученных знаний.
Первый год он жил дома, в квартире Эскаланте. В тридцать седьмом, когда ему исполнилось двенадцать и он закончил начальную школу, Джонас переселился в общежитие для мальчиков.
Мальчики жили по двое. Соседом по комнате у Джонаса оказался Морис Рейналь, на год старше его по возрасту, которому отводилась роль наставника, призванного познакомить Джонаса с реалиями школьной жизни. Морис был сыном военно-морского атташе посольства Франции. Хотя и на год старше, он был не крупнее Джонаса, высокого и сильного парня, уже со сломавшимся голосом.
По-испански и по-английски Морис говорил с сильным акцентом, впрочем, и по-немецки тоже. Учителя постоянно напоминали ему об этом. И попросили Джонаса помочь ему. По их предложению в комнате мальчики говорили только на испанском и английском. Джонас делал это с удовольствием, особенно ему нравилось говорить по-английски. Чем больше он говорил, тем лучше овладевал языком.
Морис жаловался, что Джонас говорит по-английски не так, как учитель английского языка. Наконец он понял в чем дело.
— Ah, Jonas, c’est Américain! Ce n’est Anglais! Vous parlez Américain![16]
Джонас просиял. Разумеется, он не англичанин. И отец его не англичанин. Он хотел говорить на языке своего отца, а его отец говорил по-американски.
Морис просветил его еще в одном вопросе. Обычно он раздевался, когда они оставались вдвоем и запирали дверь, и ходил по комнате голый. Джонас такого себе не позволял. А если и раздевался, то у Мориса вставал член. Джонас уже понимал, что это означает.