– Он хочет, чтобы на меня распространялась дисциплина Службы, с тем чтобы контролировать мои действия, – сказал Габриэль.
– Мотивы, которыми он руководствуется, прозрачны. Как человек, принадлежащий к засекреченному миру, Лев невероятно старается заметать свои следы. Но не принимай этого на свой счет. Это меня презирает Лев. Ты, боюсь, виноват лишь в том, что связан со мной.
С улицы внезапно раздался шум – бегали и кричали дети. Шамрон умолк, пока шум не стих. Когда он снова заговорил, в голосе его зазвучало нечто новое – он заговорил серьезно.
– На этом диске не только твое досье, – сказал он. – Мы также обнаружили фотографии наблюдения и подробные описания безопасности нескольких потенциальных будущих объектов в Европе.
– Объектов какого рода?
– Посольств, консульств, отделений «Эль-Аль», крупных синагог, еврейских общинных центров, школ. – Последнее слово, произнесенное Шамроном, эхом прозвучало под абсидами церкви, прежде чем замереть. – Они собираются снова ударить по нам, Габриэль. И ты можешь помочь нам остановить их. Ты знаешь их не хуже любого с бульвара Царя Саула. – Он обратил взгляд на запрестольную икону. – Знаешь так же хорошо, как мазки кисти Беллини.
Шамрон посмотрел на Габриэля.
– Твое пребывание в Венеции окончено. На той стороне лагуны тебя ждет самолет. И ты сядешь в него, хочешь ты того или нет. А как ты дальше поступишь – твое дело. Можешь сидеть на конспиративной квартире и размышлять о своей жизни или можешь помочь нам найти этих убийц, прежде чем они нанесут новый удар.
Габриэль не мог придумать, что́ возразить. Шамрон был прав: у него нет иного выбора – он должен ехать. Тем не менее, в самоудовлетворенном тоне Шамрона было что-то, вызвавшее у Габриэля раздражение. Шамрон уже не один год уговаривал его забыть Европу и вернуться в Израиль – предпочтительно, чтобы встать во главе Службы или по крайней мере оперативного отдела. Габриэль не мог не почувствовать, что Шамрон, действуя в стиле Макиавелли, получал известное удовлетворение от того, как складывалась ситуация.
Он встал и подошел к запрестольной иконе. О том, чтобы быстро отреставрировать ее, не могло быть и речи. Фигуру святого Христофора, на плечах которого сидел малютка Христос, все еще требовалось существенно докрасить. Затем всю икону нужно покрыть новым слоем лака. На это потребуется минимум четыре недели, а скорее – шесть. Габриэль подумал, что Тьеполо придется передать ее кому-нибудь другому для окончания, – от этой мысли заломило под ложечкой. Но было тут и еще кое-что: Израиль ведь не был наводнен картинами итальянских старых мастеров. Так что едва ли ему когда-либо удастся прикоснуться к Беллини.
– Моя работа – здесь, – произнес Габриэль голосом, в котором звучала твердая решимость.
– Нет, твоя работа была здесь. Ты возвращаешься… – Шамрон помедлил, – …на бульвар Царя Саула. В Эретц Исраэль.[13]
– Вместе с Лией, – сказал Габриэль. – Потребуется время, чтобы все устроить. А пока я хочу, чтобы в больнице у нее был человек. И для меня не имеет значения, что в досье сказано, будто она умерла.
– Я уже направил туда агента безопасности из лондонской резидентуры.
Габриэль перевел взгляд на Кьяру.
– Она тоже поедет, – сказал Шамрон, читая его мысли. – Мы оставим в Венеции для безопасности команду, которая пробудет там столько, сколько нужно, чтобы присматривать за ее семьей и общиной в целом.
– Я должен сказать Тьеполо, что уезжаю.
– Чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше.
– Меня это не волнует, – заявил Габриэль. – Я обязан ему это сказать.
– Делай как считаешь нужным. Только делай побыстрее.
– А как быть с домом? Там ведь вещи…
– Чистильщики позаботятся о твоих вещах. К тому времени, когда они все приберут, от тебя здесь не останется и следа. – Шамрон, несмотря на просьбу Габриэля не курить, поднес огонек к сигарете. С минуту подержал спичку у сигареты и задул ее. – Все будет так, точно ты вообще не существовал.
Шамрон дал ему час. Габриэль с «береттой» Кьяры в кармане вышел через заднюю дверь церкви и направился к замку. Он жил там, когда учился, и хорошо знал переплетение улочек в sestiere.[14] Он шел по той части города, куда никогда не заходят туристы и где многие дома необитаемы. Путь его, намеренно извилистый, пролегал по нескольким подземным sottoportegi, где преследователю невозможно укрыться. В какой-то момент Габриэль намеренно зашел на закрытый со всех сторон corte,[15] где был лишь один вход и выход. По прошествии двадцати минут он был уже убежден, что за ним никто не следит.
Контора Франческо Тьеполо находилась в районе площади Сан-Марко. Габриэль обнаружил его сидящим за большим дубовым столом, которым он пользовался вместо письменного, – крупное тело Тьеполо было склонено над кипой бумаг. Не будь тут переносного компьютера и электрического освещения, его можно было бы принять за фигуру с картины эпохи Ренессанса. Он поднял глаза на Габриэля и улыбнулся в свою лохматую черную бороду. На улицах Венеции туристы часто принимали его за Лучано Паваротти. Последнее время он принялся позировать фотографам, напевая очень плохо «Non ti scordar di me».[16]
Когда-то он был великим реставратором, теперь же стал бизнесменом. Фирма Тьеполо была действительно самой успешной реставрационной компанией в Венеции. Бо́льшую часть дня он проводил, готовя ставки для различных проектов или состязаясь в политических баталиях с венецианскими чиновниками, уполномоченными охранять художественные и архитектурные сокровища города. Раз в день он заскакивал в церковь Сан-Кризостомо, чтобы подтолкнуть своего талантливого главного реставратора, норовистого и скрытного Марио Дельвеккио, ускорить работу. Тьеполо был единственным человеком в мире искусства, кроме Джулиана Ишервуда, кто знал правду о талантливом синьоре Дельвеккио.
Тьеполо предложил пойти на угол, чтобы выпить по стаканчику сухого вина, но наткнувшись на нежелание Габриэля уходить из конторы, принес вместо этого из соседней комнаты бутылку ripasso. А Габриэль пробежал взглядом по фотографиям в рамках на стене за венецианским письменным столом. Там появилась новая фотография Тьеполо со своим добрым другом – Его Святейшеством папой Павлом VII, или Пьетро Луккези, который был патриархом Венеции, прежде чем нехотя переехать в Ватикан и стать во главе миллиарда римских католиков всего мира. На фотографии Тьеполо сидит с папой в столовой своего роскошно восстановленного палаццо на Большом канале. Не было на фотографии лишь Габриэля, который в тот момент сидел слева от папы. Двумя годами ранее – не без помощи Тьеполо – он спас папе жизнь и ликвидировал серьезную угрозу папству. Он надеялся, что Кьяра и команда зачистки обнаружат открытку, которую святой отец прислал ему в декабре, поздравляя с еврейским праздником Ханука.
Тьеполо налил в два бокала кроваво-красное ripasso и пододвинул по столу один бокал к Габриэлю. Половина вина из его бокала исчезла за один глоток. Тьеполо был осторожен только в работе. А во всем остальном – что касается еды, питья, множества женщин – Франческо Тьеполо был экстравагантен и склонен к излишеству. Габриэль пригнулся к столу и тихо сообщил Тьеполо новости – что враги нашли его в Венеции, что у него нет выбора: он должен немедленно покинуть город, не закончив реставрацию Беллини. Тьеполо грустно улыбнулся и закрыл глаза.
– Иной возможности нет?
Габриэль отрицательно покачал головой:
– Они знают, где я живу. Они знают, где я работаю.
– А Кьяра?
Габриэль правдиво ответил на вопрос. Тьеполо по-итальянски означает: uomo di fiducia, то есть «человек, которому можно доверять».
– Мне очень жаль, что так вышло с Беллини, – сказал Габриэль. – Я должен был закончить работу еще несколько месяцев назад. – Да он и закончил бы, если бы не дело Радека.
– К черту Беллини. Я о тебе беспокоюсь. – Тьеполо посмотрел в свое вино. – Мне будет не хватать Марио Дельвеккио, но еще больше будет не хватать Габриэля Аллона.