— Скажи ему, — старик поднял палку, — что мельница эта Топузанова была, и вся земля была его, вся, до самых Гаганишских угодий. А теперь тут у нас крупорушка.
— Да ему неинтересно, чья тут была мельница.
— Кабы он по-английскому понимал, я бы ему сам сказал, — добавил старик, словно не слыша моих слов. Мы зашагали по крутой тропке между дубами и вязами. — Двадцать пять лет я не говорил. Скажи ему, что из Америки я вернулся в двадцать втором году.
— Да-да, — кивнул немец. — А фазаны где же?
— Скажи ему, чтоб не спешил, а то скоро состарится.
Немец засмеялся на эти слова. Мы взбирались по щебневой сыпучей тропе меж деревьев, бросающих на утреннем солнце длинные тени. Нетронутая лесная трава блестела, в чащах вовсю гомонил птичий мир. И листья на деревьях блестели, точно глянцевые, все еще не задетые дыханием осени. Сладко пахло диким лесом и желудями. Запыхавшись, старик остановился и обернулся назад. Деревенька ютилась в маленькой котловине среди плодовых деревьев. У подножия противоположного холма работал трактор, его тарахтенье отчетливо раздавалось над долиной. Стояло погожее деревенское утро, тихое и светлое. Дедушка Митра поднял палку.
— Скажи ему, что Топузану и та земля принадлежала, где трактор пашет; две тысячи декаров[3] у него было, и все село на него батрачило. А мне, как я из Америки вернулся, он дал двадцать тысяч левов взаймы, и я печь обжигальную выстроил, для извести. Скажи ему, что отсюда печь не видать.
Я перевел немцу, что старик рассказывает историю села.
— Да-да, история, — поддакнул он.
— А когда началось восстание, мы заняли позицию вот тут, было нас двадцать пять человек, — старик пристукнул палкой о сыпучую землю. — А войска напротив стояли, где тарахтит трактор. Скажи ему, что у нас не было ружей и пришлось отступить вот по этой самой тропе к Берковице.
Мы поднимались вверх тропой, по которой отступали столько лет назад дедушка Митра и его друзья. Я сказал немцу, что дед живая история села последних десятилетий и что он коммунист.
— Да-да, политика, — кивнул немец, приглядываясь, как неуклюже карабкается на кручу старик.
— Скажи ему, что потом явился карательный отряд, собрали нас всех, двадцать пять человек, на той площади, где машина его стоит, — охрипший от усталости голос деда Митры стал походить на птичий крик, — и погнали нас по этой же тропе к Берковице.
— А фазаны где? — спросил немец, прослушав, как карательный отряд погнал двадцать пять человек к Берковице. Он, вероятно, не знал, что такое карательный отряд. Зато он, может быть, знал, что такое отборная группа СС, и ему, может, было что таить, в отличие от деда Митры. Но его биография меня не интересовала. Он оплатил свое право убить пять фазанов в питомнике этой деревеньки, и теперь дедушка Митра ведет его туда по крутой тропе и хочет рассказать обо всем, что на этой тропе случилось. Я ответил, что фазаны скоро будут. Мы свернули по дорожке налево. Перед нами вырос могучий дуб, старый, с огромной раскидистой кроной. Тут же обок торчал оброчный камень[4]; крепко вбитый в рыхлую землю, выделанный в форме креста, он мистически поглядывал на восток из-под росистого мха. Немец не проявил ни малейшего интереса к этому христианскому идолу, оставшемуся здесь от мрачных веков рабства.
— Скажи ему, что точно вот тут, у оброчного камня, меня отделили от друзей моих повстанцев и освободили. А их отвели на место, где виднеется памятник, и всех перебили из пулемета. В самую рань, перед светом.
Оцепенев, я поглядел в ту сторону, куда указывала палка дедушки Митры, и увидал белеющий среди дубовых листьев памятник. Старик повел нас прямо к нему. Я прочел имена двадцати четырех мужчин; если бы остались они в живых, каждый бы мог рассказать, как было дело. Пока я читал имена, немец терпеливо ждал за моей спиной, стиснув ружье, и оглядывался.
— Да-да, политика, — пробормотал он, когда я объяснил ему, что это за памятник.
— Скажи ему, что тогда усомнились во мне, за предателя посчитали. А после дело открылось: освободил меня Топузан из-за долга моего в двадцать тысяч: кабы меня убили, плакали бы его денежки. С обжигальной печью хорошо у меня пошло, через три года я ему выплатил долг с процентами. Печь после этого продал, а деньги все роздал двадцати четырем вдовам с сиротами. Скажи ему, что не было у меня другим чем вину свою искупить, ведь друзья-то мои полегли, а я живой остался.