«Если только маленько. Совсем маленько, — сказал себе Мичил. — Чуть-чуть посплю и…»
Мысли запутались, сон мягким крылом коснулся лица, расправил горестные складки в уголках рта. Под крышей, на медвежьих шкурах и ватных телогрейках, наверное, что-то приятное сразу приснилось Мичилу — он зачмокал губами, захотел что-то сказать…
Уснул. Крепко-крепко уснул.
«МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО СОН?»
Сразившая парня усталость еще не ушла: тело было тяжелым и болевшим, словно после палочных побоев. Еще спал бы и спал бы Мичил. Но неосознанное и вместе с тем острое чувство опасности заставило парня проснуться. Открыв глаза и ничего не видя в темноте, он тут же почему-то понял, что не должен шевелиться, а должен, как затаившийся в кустах зайчишка, лежать неподвижно, ждать. Он услышал какую-то возню, как будто бы боролись двое, и свистящий злой шепот:
— Постой! Погоди, Кривая рожа! Ты кого испугался? Это же малявка. У него еще молозиво на губах не обсохло. Или ты свою храбрость хочешь показать: порешить сонного?
— Ты не держи меня! — хрипло отвечал другой. — Эту тварь надо прибить. Напугал нас всех до полусмерти. А может, он и подослан. Пока мы с ним вожжаемся, тут и нагрянут.
— У тебя, Кривая рожа, видать, сердчишко утиное. Положи нож. Выведаем все у парнишки, выспросим, а тогда уж и порешим и поглубже закопаем.
Мичил не верил своим ушам. Сердце билось, как пеночка и силках. «Может быть, это во сне?.. Нет, наверное, это во сне!» Рука лежала возле бедра, и он незаметно ущипнул себя. «Нет, больно! Это не во сне. Это наяву. Но куда я попал? Охотники?.. Но зачем им так шутить?»
Сквозь опущенные ресницы, чуть-чуть приоткрыв глаза, Мичил попытался рассмотреть людей в землянке. Но их не видно. Тусклый луч света тянется из открытой двери, словно хвост бегущей гнедой лошади, достает лишь до печурки, а далее — темно. Слышно, как сухо щелкнули берестяные ножны — злая рука положила в них нож.
— Давно бы так, Кривая рожа. Теперь идите и наблюдая те внимательно. Если он и вправду подослан, то милиционеры должны сейчас появиться. Заметите кого, кричите по-вороньему. Много их будет — убежим. Мало — перебьем, и все оружие будет нашим. Идите. Экчээле[5], ты тоже иди. А я поговорю со змеенышем.
Две тени скользнули в тусклом луче света и исчезли за дверью.
«Их трое. Тыый![6] Не дезертиры ли это? Говорят, что в лесах кое-где прячутся мерзавцы, которые фронта боятся. Если это дезертиры, значит, я пропал. Живым мне отсюда не выйти». И опять услышал, что сердце бьется, трепещет, как птичка, попавшая в силки. Страшно, ужасно страшно стало Мичилу.
Чужая тень пересекла луч тусклого света. Огромная, будто уходившая головой куда-то в потолок землянки, остановилась рядом. Прислушалась. Мичилу показалось, что бродяга сейчас услышит, как стучит его сердце… Наверное, не услышал. Отошел на цыпочках, прислонил свое ружье к столбу возле печурки. Опять вернулся. Взял ружье Мичила, стараясь не шуметь, разрядил. Зашуршали ножны — доставал нож…
«Не убивайте! Не убивайте!» — хотелось закричать. Хотелось вскочить и броситься к двери. Но… Но знал, стоит лишь пошевелиться — и тяжелая злая рука схватит за ворот, бросит обратно на лежанку и… В другой руке — нож…
Лежал. Замирая от страха, почти не дыша, стараясь не сделать выдавшего бы его разом движения.
«Что же все-таки делать? — справляясь со страхом, спросил себя мальчик. Вспомнил брата. — Воюет. Семнадцать фрицев застрелил. А ведь каждый из них мог убить и его. Воюет брат. И все-все воюют. Кого не берут, те здесь, в тылу, как мы, геологи. Тоже не сладко. Иной день все ноги сбиты, тело в ссадинах. Руки дрожат от усталости. А Владимир Лукич поторапливает: «Здесь тоже фронт. Мы тоже бьемся с врагами»… А тут… Собаки! Спрятались в вонючей норе… Нет, я у вас просить пощады не буду. Валяться у вас в ногах не заставите».
Лежал, стараясь дышать глубоко и ровно, как спящий. Через полуприкрытые веки следил за черной тенью, которая теперь уже не казалась огромной, уходившей головой в потолок…
На столе появилась плошка-жирник, замерцал слабенький огонек, по стенам забегали пугливые тени. Бродяга притворно громко закашлял, с шумом передвинул столик, присел на лежанку в ногах у Мичила. Правая рука — за пазухой.
«Держится за нож. Может быть, думает, что у меня есть наган?.. Вот если бы у меня был наган. Я бы вас всех тут укокошил!»
— А ну, догор[7]! Наш гость молодой! Как крепко спишь! Проснись, дорогой. Проснись…