Живший в IX веке св. Иоанникий Великий идет еще дальше — он принимает на себя не только покаяние, но и искушения ближних. Встретив однажды совсем юную монахиню, обуреваемую «плотскими похотями», св. Иоанникий зазвал ее к себе и велел положить руку ему на шею. Когда девушка сделала так, как он просил, святой стал молиться о том, чтобы мучительное искушение оставило монахиню и перешло на него. Так монахиня освободилась от терзавшей ее похоти и вернулась к своей обычной жизни; но ужасное искушение мучило теп ерь святого. Этот сюжет также упоминается в связи с матерью Марией[ [234]].
Мысль о том, что христианин способен, в самом прямом и неискаженном смысле этих слов, «нести бремена» искушений и страхов другого, составляет центральную идею романа Чарльза Уильямса «Сошествие во ад». Полина Анструзер обретает свободу, только позволив Питеру Стенхоупу взвалить на себя груз ее тайного гнева; с другой стороны, Лоуренс Вентворт, отказавшись от «пути замены», опускается все ниже и ниже, в полное одиночество ада.
«Ношение бремен» составляет существенную сторону духовничества, как оно понимается в православной монашеской традиции. Для св. Иоанна Лествичника или св. Симеона Нового Богослова, равно как и для русских старцев XIX века, духовник — не просто «советчик» или «наставник», изрекающий отвлеченные истины с безопасного расстояния, и не тот, кто произносит формулу «отпущения грехов» в узко–юридическом смысле этого понятия, но также и главным образом, ходатай или anadochos, который предстоит за своих духовных чад, соединяется с ними в любви, берет на себя всю тяжесть их вины, гнева и ответствует за них на Страшном Суде[ [235]]. Недаром св. Варсануфий Газский уверял своих учеников: «Я забочусь о вас больше, чем вы сами заботитесь о себе… Господи, приведи моих чад вместе со мной в Твое Царство — или вычеркни меня из Твоей книги… Я заслонил вас своими крылами и несу ваши бремена и ваши обиды… Каждый из вас, как сидящий под сенью древа… Я был бы рад положить жизнь за вас». [ [236]] Духовный отец — икона Христа Доброго Пастыря — призван «полагать жизнь за овец» (Ин 10, 11)[ [237]]. Духовное отцовство — то же мученичество.
Всеобщее призвание
Логика наших рассуждений побуждает нас говорить не только о мучениках в прямом и буквальном смысле этого слова — т. е. о тех, кто в гонениях принял смерть ради Христа, но и тайном, скрытом мученичестве монашествующих и духовников. Это неизбежно, ибо мученичество — всеохватное понятие и всеобщее призвание. Если «стать мучеником» означает «взять крест и нести его со Христом», причем взять добровольно и нести, соединяя свою боль со страданием Христовым и болью всего мира, значит, к мученичеству призван каждый христианин. Каждый из нас несет свой крест, и каждый в каком–то смысле мученик. Где мы умрем за Христа — на арене, в газовой камере или в концлагере, — зависит, по большей части, от внешних, неподвластных нам обстоятельств и политических условий, в которых мы живем. Однако, примем ли мы этот крест изнутри, зависит только от нас.
Христианская община очень рано открыла ценность «незримого мученичества». «Я каждый день умираю», — пишет апостол Павел (1 Кор 15, 31). Мученичество, смерть за Христа — не отдаленная, «запредельная» возможность, но данность повседневного опыта. Св. Климент Александрийский, размышляя в III веке об «истинном гностике», подчеркивает, что он (т. е. гностик) призван к постоянному мученичеству: «Он должен стать мучеником в ночи, мучеником днем, мучеником в речах, в повседневных делах, в самом своем естестве»[ [238]]. Эту мысль продолжил Ориген в «Призывании к мученичеству». Юношей он стал свидетелем смерти своего отца, убитого в Александрии во время гонений на христиан в 202 году, и с тех пор пылко желал разделить его участь. Он стал вести аскетическую жизнь, которую считал подготовкой к будущему мученическому подвигу, и вместе с тем заменой мученичества, если его призвание все же окажется иным. Он различал «явное» и «тайное» мученичество или мученичество совести (martyrdom of conscience). [ [239]] Если первое — удел немногих, то ко второму призваны все.
В середине того же века св. Киприан Карфагенский делает это различие более зримым. Он говорит о «крас–ном и белом мученичестве». «Красное» — мученичество крови, пролитой во времена гонений, «белое» — мученичество жертвенного сострадания и дел милосердия в мирные времена[ [240]]. Ирландские мистики пошли еще дальше. У них появляется идея «красного», «белого» и «зеленого» мученичества: «красное» — это пролитие крови во имя Христово, «белое» — отказ ради Христа от всего, что дорого, т. е. согласие на жизнь странника, паломника, добровольного изгнанника, «зеленое» мученичество означает «освобождение от дьявольских похо–тей постом и трудами», т. е. путь аскезы в повседневной жизни. [ [241]]
234
Св. Симеон Метафраст, Житие св. Иоанникия…. Цит по: прот. Сергий Гаккель, «Мать Мария», с. 78. Аналогичный сюжет, в котором также присутствует мотив возлагания руки на шею, см; Лествица, 23.
235
См. мое введение; см. также предисловие к Ср. Достопамятные сказания…, с. 99 (Лот, 2).
236
Questions and Answers, ed. Schoinas, §§ 39, 110, 353; tr. Regnault and Lemaire, §§ 39, 187, 239, 353.
239
Exhortations to Matryrdom 21; tr. Greer, 55. Об аскетической жизни Оригена см: Евсевий Кесарийский, Церковная история, 6. 3.
241
См. J. Ryan, Irish Monasticism (Dublin: Talbot, 1931, pp. 197–198, где приводится фрагмент так называемой Кэмбрэйской проповеди (конец VII — начало VIII века), опубликованной в: W. Strokes and J. Strachan, Thesaurus Palaeohibernicus, 3 vol (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1901–1903), 2: 246–247. «Белым мученичеством» Райан называет начало монашеского пути, т. е. отречение от мира, «зеленым» — более высокую ступень аскетического делания.