«Пересекая, рассекая мир времени… " Эту же мысль находим и в «Протоевангелии, или Книге Иакова», когда Иосиф рассказывает о том, как в момент Рождества остановилось время:
«И вот я, Иосиф, и шел, и не шел. Я поднял глаза и увидел, что воздух замер в восхищении. Тогда я посмотрел выше, на самую вершину небес, и увидел, что небеса остановились, и птицы небесные застыли без движения. Я взглянул на землю и увидел трапезу и работников, возлежащих вокруг; их руки тянулись к трапезе, но жующие были как нежующие, и подносящие пищу как неподносящие, и глотающие как неглотающие, но лица всех были устремлены вверх. А вдали я увидел, как гонят овец, но вдруг овцы замерли без движения; и пастух поднял посох, замахиваясь на них, но его рука так и повисла в воздухе. И взглянул я на речной поток, и увидел детские губы над водой, но они не пили. Но вдруг все задвигалось, и пошло своим чередом». [ [363]]
Все, о чем в превосходной степени говорим мы в связи с Боговоплощением, будет столь же истинно и для любого момента времени. Вторжение вечности во время, которое произошло в момент Боговоплощения, неповторимо. Но каждый миг настоящего времени тоже открыт вечности; в любой миг вечность может нарушить привычный ход событий, вобрать в себя время и преобразить его. Она — не где–то там, за пределами времени, но в сердцевине каждого мига; только присутствие вечности придает времени подлинную ценность. Как считает один из исследователей христианского представления о времени, румынский православный богослов прот. Дмитру Станилоэ[ [364]], «вечность в равной мере пребывает во времени и вне его».
Платон был недалек от истины, когда называл время «движущимся подобием вечности»[ [365]]. Время и вечность (а, следовательно, пространство и бесконечность) не противостоят, а дополняют друг друга. Время и пространство суть измерения тварного мира, но они коренятся и обретают полноту лишь в предвечном, несотворенном бытии Божием. Пользуясь образом французского православного писателя Оливье Клемана, можно сказать, что между временем и вечностью заключен «брачный союз», иn rapportproprement nuptial. [ [366]] У Максима Исповедника можно найти суждение о том, что «внутренние основания (logoi, «смыслы») времени пребывают в Боге». [ [367]] «Божественная вечность, — пишет о. Станилоэ, — несет в себе возможность времени, тогда как время несет в себе возможность соучастия в вечности». Вечность поворачивается лицом ко времени и выходит навстречу ему, а время, войдя в вечность, преображается, но не исчезает.
Время как свобода любить
Обратимся теперь к нашему второму утверждению. Время в христианской перспективе — это одно из средств, с помощью которых Бог пробуждает и поддерживает нашу тварную свободу — свободу любить. Понятие свободы как Божией, так и человеческой, лежит в основе всего христианского учения о сотворении мира. «Бог воистину пребывает и действует только в свободе, — утверждает Бердяев. — Потому необходимо признать, что свобода сама по себе обладает сакральным свойством»[ [368]]. Как верно заметил Кьеркегор, «величайшее из всего, что дано людям, — это свобода и выбор»[ [369]]. Бог сотворил мир в свободе, и Он благоволил, чтобы сотворенные по Его образу существа тоже были свободны. Триединый Бог, Бог разделенной любви между тремя Лицами, пожелал, чтобы мы, люди, тоже соединились с ним во взаимной любви. Однако взаимная любовь предполагает свободу; там, где нет свободного выбора, не может быть и любви. Любовь нельзя навязать; ее можно только добровольно выбрать. Бог не может принудить нас Его любить. Любовь — это всегда предложение, на которое возлюбленному предлагают дать свободный ответ.
Населив мир свободными личностями, способными своей любовью откликаться на Его любовь, Бог пошел на то, чтобы в какой–то мере ограничить свое всемогущество. Он «отошел» от творения, «отстранился» от него настолько, чтобы оставить ему пространство для любви. Сотворение включает в себя и Божественное «самоограничение», которое живший в XVI веке еврейский мистик–каббалист Исаак Лурия называл словом «ziт–sum», т. е. «умаление» (contraction) или «самозаточение» (concentration)[ [370]]. Конечно, даруя жизнь свободным существам, наделенным правом отвергнуть Его, Бог неизбежно рисковал. Но не будь этого риска, мироздание осталось бы без любви. Как заметил Владимир Лосский, «решение сотворить человека по образу и подобию Божию было неизбежно связано с Божественным риском, но именно в нем всемогущество достигает своей вершины, или вернее сказать, превосходит ее добровольно принятым бессилием. Кто не рискует, тот не любит»[ [371]].
363
Protoevangelion XVIII, 2; ed. C. Tischendorf, Evangelia Apocrypha (Leipzig, 1876), pp. 34–35.
364
О. Станилоэ пишет о пространстве и времени в первом томе своей монографии Teologia dogmatica ortodoxa (3 vol., Bucarest, 1978), pp. 172–213. Цитаты приводятся по английскому (неопубликованному) переводу, выполненному Ионом Ионитой (Ion lonita) и Робертом Баррингером (Robert Barringer).
366
Olivier Clement, Transfigurer le temps. Notes sur le temps a la lumiere la tradition orthodoxe (Neuchatel/Paris, 1959), p. 54.
369
Soren Kierkegaard, Journals, trans. A. Dru (London/Princeton, 1938). P. 372 (translation adapted).