Он сказал мне: «Искусство дало мне возможность по-настоящему чувствовать, но я устал от литературы и хочу заняться изобразительным искусством, каким — еще не придумал, знаю только, что это будет „Цикл кенгуру“, так я его назову, пришлю тебе потом посмотреть». Но Тео.
Тео приходит редко, но приходит. Интервалы между посещениями должны быть такими, чтобы поддерживался интерес к его приходу или к тому, что оправдывает этот интерес или его создает, я люблю то, ради чего приходит Тео, нет, это неправда. Мне приятно его видеть. Тео — великолепен, и это ужасно красиво на фоне человеческого убожества. Он прекрасен внешне, наш сын. Но особенно внутренне — там, где должна находиться непреклонная и геометрически точная душа. Я даже не знаю, сомневается ли он когда-нибудь, но его искусственно созданное совершенство свидетельствует, что не сомневается. Поначалу он приходил, словно куда-то опаздывал; в каждом жесте, слове, взгляде — торопливость. И этой его спешкой я тоже был заражен и так же спешил. Теперь он не одевается как священник, у него светский вид простого служащего. Вначале-то он носил черное платье, может, помнишь? Потом его одежда светлела и появился галстук. И тут, или мне показалось, он стал спешить еще больше. А ведь спешка несовместима ни с душой, ни с религией, которая имеет отношение к вечности, где отсутствует всякая спешка. И однажды я ему это высказал. А он ответил: конечно, ты прав.
— Но как ты думаешь, что можно успеть сделать за день, если в нем только двадцать четыре часа?
— Что-то ты должен отложить. Что же ты отложишь?
И он задумался. Наш Тео. Он задумался, а я не отрывал от него глаз. Быстротекущая жизнь подчиняет себе все, и надо поторапливаться, и вера тоже должна ускорять свой шаг. Тео — наш сын, Моника. Мне больше нравилось видеть его в черном, черное как-то подчеркивало его особое положение. Теперь он одет как все. Он, чтобы не говорить о моей левой ноге, всегда, спрашивая меня о здоровье, интересуется, в порядке ли правая нога и что из лекарств я сейчас принимаю. Как правило, уже стоя у двери и тоном врача, которого ждут больные. И однажды я сказал ему, что хорошо себя чувствую и вот лекарства, которые принимаю, — я взял целлофановый мешок, в котором их храню: пирацетам, винкомин против склероза. Тимолол, сульфат магнезии против давления. Глибенкламид против диабета, оксо-3 сулфамил, и еще мочегонные, и прочие, прочие.
Он даже был вынужден сесть, пока я ему заикаясь, читал все эти названия, и сказал:
— Лекарствами ты хорошо обеспечен.
А тут как-то он пришел без спешки, взглянул на часы, сел, намереваясь посидеть со мной. Ты не вини его, дорогая, да и как ты можешь винить его? — ты же перешла на его сторону, так сказал Тео, и сколько раз я должен был сопровождать тебя к мессе в церковь Ангелов, или иногда в Сан-Жоан-де-Деус, или в де-Брито. И почти всегда входил внутрь. И чувствовал, — как тебе это сказать? — чувствовал, что присутствую при ритуале, который то ли еще не начался, то ли кончился, но который не имел названия, а если бы был назван, то перестал бы существовать. Неясный трепет. Двусмысленное уведомление. Смутный сигнал. И все это где-то далеко, на большом расстоянии и от священника, и от ризничего. Однажды я сказал об этом Тео, и он тут же пожелал дать название, но я удержал его, не позволил. Ведь говорить об этом было смешно и глупо и даже кощунственно, а он к тому же спешил в епископат, чтобы решить некоторые вопросы, касающиеся наемных работниц и общественных помощников, а также духовных собраний, и я, дорогая, пожалел и его, и себя: не подумав, начал разговор о том, что не имело никакого смысла. Но однажды он пришел, чтобы побыть со мной подольше, — стоило ли разрешить ему сесть? Не лучше ли было снова перечислить ему все лекарства, которые я принимаю от склероза, давления и всего остального, и приказать уйти? Как ты думаешь? Я, Моника, не владею ни бунда,[27] ни даже китайским, а сегодня ведь так трудно общаться. Мы, похоже, утрачиваем эту способность, дорогая, хотя и надеемся научиться, а где эта самая школа? Пытаясь с кем-нибудь общаться, мы стучим кулаком и слышим в ответ тот же стук. Но Тео тут, он ждет меня, а я беседую с тобой, садись, говорю ему я, посиди немного.
Впрочем, он уже взглянул на часы и сел на стул. Он смотрел на картины и на Христа, пока я с тобой разговаривал, сколько же раз я ему объяснял, почему у меня здесь Христос. И то, что богиня Флора, это — ты. А постукивающие костями скелеты — не кто иные, как трудно вообразимые мы сами, я уже ему все это объяснял. Но вдруг в моей памяти возникает дождь. Не спрашивай меня, почему, — идет дождь. И как это с тех пор, как я пишу, не было дождя? Во внутреннем дворе — дождь, голуби, должно быть, смотрят на него с той же меланхолией, что и я. И Тео тоже. Мне даже кажется, что на какой-то миг он отрешился от себя, смотрит, слушает. Потом вернулся к действительности, сидит на стуле, наш дорогой Тео. Но он всегда был таким, ты помнишь? Очень строг к себе, потому что превратил строгость в добродетель, которая не имеет ничего общего с тем, к чему он строг. Каждодневное расписание. Пунктуальность в одежде. Манера сидеть за столом. Однажды Андре сказал ему: