Али все больше мрачнел. Взглянув уголком глаза на Сейида, он заискивающим голосом предложил:
— Давай объединимся.
Услышав слова приятеля, Сейид возликовал, но сделал вид, что не понимает его намерений.
— Как я могу объединиться с тобой?
— Едой!
— Как?
— Давай вместе истратим твой пиастр и поедим вместе. А потом съедим мое. Как, договорились?
— Ну, нет, дорогой мой, никак не сойдемся. Я терпеть не могу мешанины, которой ты богат.
— Ну ладно, Сейид… Посмотрим… Когда-нибудь и ты у меня попросишь немного из того, чего у тебя не будет.
— Ты что, обиделся?
Почти плачущим голосом Али ответил:
— На что обижаться? Каждый делает так, как ему нравится.
— Ладно, не обижайся, беру тебя к себе в пай.
Али аж засмеялся от восторга. Всю печаль как рукой сняло. Подогревая радость Али, Сейид спросил:
— Что купим на завтрак?
— По тарелке сладкой кукурузной похлебки, а потом увидим.
Наши приятели подошли к началу улицы Агур, остановились перед лавкой дядюшки Дума. Он стоял около двери. Перед ним — большой медный таз, полный кукурузной похлебки, от которой шел пар. Время от времени он ее помешивал. Иногда брал миску, наполнял ее и передавал клиенту. Рядом с медным тазом, стоял противень, полный басбусы[12]. Рядом — тарелка с жиром, дальше — другой противень с сирийскими сладостями.
Было уже половина седьмого утра. Около лавки собрался рабочий люд и ребятишки, среди которых вертелись Махмуд, Зейн и Дукдук, застрявшие здесь по пути в медресе. Как только они увидели Сейида в феске и сандалиях, с жестяной доской в руках, их охватила неописуемая радость. Зейн восторженно крикнул:
— Что такое? Это ты, Сейид? Что тебя сюда привело? Сто приветов тебе, приятель!
Как можно солиднее Сейид ответил на приветствие:
— Здоровы были, мужики!
Ему ответил нестройный хор голосов:
— Ваалейкум салям, благословение и молитва аллаха на тебя!
— Без тебя медресе совсем зачахла, и луковицы теперь не стоит, — вступил в разговор Зейн. — С того дня, как ты ушел, ни разу не удалось посмеяться. Мулла совсем осатанел, дерется нещадно.
Не отвечая Зейну, Сейид крикнул Абу Дума:
— Дай-ка две миски кукурузной похлебки!
Тот немедленно наполнил миски и протянул каждому из приятелей. Если Сейиду представлялась возможность изобразить из себя взрослого, он ее не упускал. Громко, мужским голосом он бросил в толпу:
— Обе миски за мой счет!
Лавочник рассмеялся, но, подражая тону Сейида, ответил:
— Слушаюсь, муаллим. Живи и траться!
Али очень хотелось объявить, что он вступил в пай с Сейидом, что он даст ему куфты, но, чтобы не вызвать гнева приятеля, счел за благо промолчать, а то кооперация разрушилась бы. Он готов все стерпеть ради этой сладкой похлебки.
Пока Али и Сейид ели, ребятишки старались дознаться, почему это Сейид, заявивший в свое время, что он никогда не вернется в медресе, ибо отец нуждается в его помощи и скоро, когда займет место в будке распорядителя воды, отдаст ему тележку и все бурдюки, — после всех этих хвастливых заявлений Сейид опять топает в обучение к мулле. Зейн снова спросил:
— Ты нам так и не рассказал — что случилось? Что тебя заставило вернуться в медресе?
— Клянусь аллахом, работа не понравилась.
— Да ну?
— Ни интереса, ни пользы.
— Кто-нибудь обидел?
— Меня обидишь! Просто не смогли с отцом поладить.
— Это почему же?
— Да так, пустяки. У каждого старика свои причуды. Мы не договорились, и я сказал — салям алейкум. А он мне — ваалейкум салям. Словом, аллах милостив.
— Все-таки что-то должно было произойти.
Али аль-Хишт поддержал Зейна:
— Да расскажи ты, Сейид. Разве могут быть секреты между нами, приятелями?
Ребятишки все больше настаивали. Сейид понял — не миновать ему объяснения. С сожалением тряхнув головой, он быстро начал сочинять в голове историю, которая поразила бы приятелей.
— Честно говоря, история и выеденного яйца не стоит.
— Да расскажи, старина, расскажи.
— Сегодня на рассвете мы с отцом встали, взяли тележку и поехали за водой. Я наполнил свой бурдюк и двинулся ко дворцу. Вхожу. Выливаю воду. Выхожу в сад — вижу: фонтан до того полон рыбой, что даже вода бурлит. Я не обращаю внимания, рыбы-то я не люблю. Но все же взглянул, а из фонтана большая рыбина высовывается так, как вроде сейчас Али.
Последний удивленно крикнул:
— А не врешь?
— Чего мне врать?!