Тетеря позвал Бовдюга, колхозного кузнеца Василя Кира и еще человек десять трояновцев, которые вертелись у амбаров, и повел на подворье. Павло тоже пошел с ними. Карпо Джмелик, вспотевший и красный, втаскивал с Северином на подводу веялку.
— Что ты делаешь? — подошел к нему Тетеря.— Это колхозное имущество, а не твое.
— Теперь все наше,— краснея еще больше, ответил Карпо, и глаза его алчно блеснули.— Уже твоя ниточка оборвалась. Точка. Хватит нас душить. Теперь вольными хозяевами станем. Немцы землю раздадут, и будет все, как было.
— Вон ты как заговорил,— шагнул к нему весь потемневший Василь Кир.— А ну снимай веялку, зараза!
— Я тебе покажу заразу, черт копченый! — И Карпо так повел плечами, что ватник на его спине затрещал.
Северин усмехался, ожидая, что будет дальше, и не вынимая рук из глубоких карманов. Кир ухватил веялку, рывком стащил на землю. Северин взял кузнеца за локоть, в васильковых глазах его закипело бешенство.
— Вася, зачем скандалить? Вася?
Кир толкнул его локтем в грудь. Северин, ощерив зубы, рукояткой пистолета ударил Василя в висок. Кир сгоряча, не чувствуя боли, схватил Северина за руку и дернул так, что она хрустнула. Северин побледнел и опустился на землю. Но за спиной его стояли братья — Карпо и Андрий. Они разными дорожками пробрались в родное село и теперь дрались за свои права всем шмелиным [3] родом, мордастые, бешеные, свирепые. Карпо хватил Василя Кира железякой по затылку, и не удержался кузнец, зашатался, сгреб Карпа и, падая, подмял его под себя. Андрий так садил ему сапогом под ребра, что у кузнеца под разорванной рубашкой екало.
Павло Гречаный, увидев это, сорвал с себя шапку и, размахивая ею, стал кричать:
— Бросьте, хлопцы! Бросьте! Убьете человека!
Но никто не обращал на него внимания. Тогда Павло, напрягши все силы, вывернул из воза оглоблю и, взъерошенный, страшный, бросился на залужан.
Джмелики шарахнулись, пустились наутек. А Павло бежал, вытаращив глаза, и из груди его вырывался рев. Он гнался за Карпом, который шмыгнул в подсолнухи. Что-то обожгло Павлу лицо, но он мчался дальше, двумя взмахами скосил подсолнухи и выгнал оттуда беглеца. Беглец — полем, полем, а потом свернул на ташанские луга. Но вдруг он споткнулся, упал на траву, и тут Павло настиг его. Карпо Джмелик крутил пустой барабан нагана. В его кудрявых волосах запуталась пчела и громко жужжала. Павло остановился, перевел дух и с размаху долбанул оглоблей о землю.
— Я не твоей породы, Карпо. Лежачих не бью,— и, шатаясь как пьяный, пошел обратно. Спина его вздрагивала, возле уха розовели струйки крови. Семь раз стрелял в него Карпо и только щеку оцарапал. На колхозном дворе Павла о чем-то расспрашивали, что-то говорили ему, но он молчал, не понимая, что говорят. Он только видел, как окровавленного Кира повели в контору перевязывать.
К вечеру Павло пришел домой, скинул кожух и полез на печь. Явдоха подала ему горячего молока со смальцем. Тот отказался. Тогда она принесла от соседей бутылку самогона. Осушил ее одним духом и сразу же заснул.
После этих событий Павло стал еще более молчаливым. Целыми днями сидел на печи, выходя из хаты лишь для того, чтобы принести воды или нарубить дров. Когда кончалось курево, снимал с чердака связку табаку, оплетенную паутиной, и, расположившись у дверей, крошил его в корыте топориком. Почти каждый вечер прибегал Хома Пидситочек. Еще у порога снимал заячью шапку, молча насыпал в кисет табаку, и они с Павлом сразу же свертывали по цигарке. Явдоха открывала печную трубу или отворяла дверь в сени. Павло любил сидеть на низеньком стульчике у порога и смотреть, как длинными хвостами вытягивается из хаты дым.
— Спасибо хоть ты к нам заходишь, Хома. Мой молчит целыми днями, как бревно. Пропади она пропадом, такая жизнь,— жаловалась Явдоха.— Только и знает, что кадит да кадит, уже всю хату табачищем так провонял, что ни одна молодица не заглянет. Что же там слышно, Хома? Немца не отогнали?
— Будто не слыхать. Выходит, что и в Трояновку заявится.
— О боже ж мой, пропали мы навеки. А еще он,— Явдоха показала на Павла,— за Джмеликом с оглоблей гонялся. На что он тебе сдался? Немцы придут — тебя же первого на веревку, горе ты мое горькое… Целый век с тобой мучилась, а на старости лет придется вдовою мыкаться, у людей кусок хлеба просить. Нет, вы поглядите на него: сидит, как пень, и пальцем не шевельнет. Ему наплевать, что, может, и хату спалят, и добро растащат, и нищими по миру пустят. Ему все равно, лишь бы кисет был полнехонек.