Мальчики поплыли обратно, на ту сторону, где хохотали немцы. Овчарка не пустила ребят и туда. Они посинели от холода, глаза их стали стеклянными, тонкие ручонки ослабевали. А с берега неслись хохот, крики, в воду летело мыло.
Юля увидела эту забаву. Лицо ее побледнело, и она закричала:
— Эй вы, солдафоны, что вы делаете?
Солдаты, копавшие под вербами ямы для маскировки машин, заметили ее.
— Ком, панинка, шляфен [6],— закричал один из них, голый до пояса.
Другой, белозубый, с тонкой сеточкой на голове, которая аккуратно стягивала его длинные, как лен, волосы, махал рукой:
— Айн кюсс, айне плитка чоколада. Я? [7]
Юля понимала грубость их намеков и видела, как смотрят они на нее, прищелкивая языками, но гордо несла свою вызывающе красивую голову.
Она открыла сумочку.
Отыскав желтенький патрончик помады, подкрасила губы, потом взяла платочек и стерла краску. «Для кого? Для чего?» — спросила она себя и, тряхнув волосами, зашагала к школе, где уже толпились трояновцы.
Толпа эта, вчерашние колхозники, была совсем иной, чем в те времена, когда здесь проходили большие собрания или митинги, когда кругом слышались смех, музыка, песни, когда, съехавшись с хуторов, мужики только и говорили: «Здорово, кум, давненько уже не видались. Как там Хома Брус? Жив еще?» — «Да жив-здоров, чтоб не сглазить! Только баба его померла, так он недавно женился».— «Ну и черт! Вот так Хома! Эх, я бы и сам переженился, да только в хате свой милиционер в юбке».
Теперь таких разговоров не было, и люди стояли тихо, как на похоронах. Зеленая тень от осокорей падала на рубахи, на свитки, на седые головы, на хмурые лица, на черные, бессильно опущенные руки. Тихо-тихо, только листья, как жестяные, скрежещут на тополях. Раньше, бывало, выносили на школьное крыльцо стол, накрывали красной материей, выбирали президиум, своих сельских почитаемых людей, и сидели они, хозяева, расправляя усы и покашливая в кулак.
На крыльце стоял пулемет, и возле него торчали два немца в касках. Сновали Джмелики с Гошкой, стаскивали какие-то ящики с грузовой машины,— видно, тяжелые, потому что кряхтели здорово. Это был комплект ватерклозета для немецкой комендатуры, которая разместилась в школе.
Немцы ходили озабоченные, занятые своим делом, не обращая никакого внимания на толпу, и, если кто-нибудь из жителей, зазевавшись, становился на дороге, кричали: «А, ферфлюхтер рус!» [8] — и толкали прикладами в спину.
Мужики маялись на площади больше часа, ноги у них онемели, и некоторые направились к тополям, чтобы прилечь или сесть, но два немца-автоматчика заорали на них и вернули обратно. Солдатам было приказано держать людей наготове, так как с минуты на минуту должен был появиться комендант, которого «цивиль» должны были приветствовать сниманием шапок и низкими поклонами. Об этом крестьянам сказал молодой немец-переводчик. Люди вернулись назад, еще больше понурили головы.
Но толпу, тихую на вид, подмывало волнами, как берег Ташани в бурную ночь. Кто-то пустил слух, что немцы будут делить землю и выбирать сельского старосту.
— Хлопцы, не будем брать землю, она и так наша,— горячился в толпе Латочка, сверкая выпученным глазом.— Пускай плетьми гонят. По крайне мере перед людьми не стыдно будет.
— Помолчи. Не трещи,— глухо ворчал на него Бовдюг.— Видишь, зашевелились черви,— показал он глазами в ту сторону, где стояла кучка раскулаченных и их родня.
Слева, в стороне от всех, рыли каблуками песок два отпрыска пана Горонецкого, которые появились в селе неведомо откуда. Были они десятым коленом рода Горонецких, но не теряли надежды получить свои поместья. Рядом с ними топтались два попа, препираясь из-за прихода. На одном полотняная хламида, выкрашенная фиолетовыми ученическими чернилами, на другом — вязаная женская кофта. Шевелюры у обоих были необыкновенно буйные, и волосы лезли у них пучками даже из ушей и ноздрей.
Впереди, переминаясь с ноги на ногу, стоял Хома Пидситочек, держал на рушнике хлеб-соль для новой власти от имени села. Соль была влажной от пота, который капал с бороды. Свой дар он старался сохранить в наилучшем виде: одной рукой прижимал хлеб к животу, а другой отгонял мух, осаждавших его со всех сторон.